И всё же, несмотря на то, что я не знаю, был ли он откровенным ястребом-апологетом милитаризма, придерживался ли более умеренных взглядов на способы ведения военных действий, мне кажется, вряд ли он согласился бы с теми, кто убеждён был в горькой, но неизбежной, по их мнению, необходимости в самый последний период войны принести на её алчный окровавленный алтарь неисчислимые жертвы гражданского, мирного населения Японии, принуждаемого руководителями обороны Империи защищать бамбуковыми копьями от американского десанта морских пехотинцев побережья главных японских островов — южного Кюсю и северного Хонсю — во имя достижения более чем призрачной цели: вырвать возможно менее позорный и более почётный мир у союзников, прежде всего, у Соединённых Штатов Америки, которых должны были устрашить кошмары прямых атак побережий Японии и бесчисленные потери своих войск.
Относился ли «мой» японец (по сути, относился бы я — я ведь у себя самого и ни у кого другого это спрашиваю!) к числу более близких ему по положению лиц, предпочетших собственную смерть и гибель страны непереносимому позору капитуляции или выбрал бы более осторожную и взвешенную позицию, близкую к той, которую заняли неизмеримо более высоко стоявшие на социальной лестнице того времени, чем лётчик-майор, адмирал Мицумаса Ионаи, министр иностранных дел Шигенори Того и премьер-министр Кантаро Судзуки? У них были серьёзнейшие основания опасаться физического нападения молодых японских офицеров, чьи умы были помрачены пребыванием в милитаристском угаре, не желавших по этой причине считаться более ни с кем и ни с чем.
Я иногда задаю себе вопрос: почему мне всё это вдруг стало интересно? Спрашиваю себя, нет ли во мне ощущения, что я «недовоевал»? А довоевали ли окружающие меня люди, являющиеся носителями душ павших в той, Второй мировой, или в других, менее масштабных, более ранних или позднейших, но все равно ожесточённых и кровопролитных войнах? Сегодня я и не хотел бы воевать. А он? Он, майор Набунагэ? Что именно, какое чувство, уходя, унесла с собой из этого мира его душа? Хотел он и дальше воевать? Навоевался ли он? Нет пока во мне такого определённого ответа.
Может быть, ответ этот не созрел тогда ещё в его душе. Может быть, я сегодня пока не развит и не способен такой искренний ответ уловить.
Но я не могу отделаться от однажды посетившего меня странного ощущения, хотя и невозможно признать его полностью моим. Однако оно приходило вновь и вновь и, похоже, это чувство причастности к судьбе и посмертию японца будет продолжаться.
Вероятно, раз в год. Вероятно, в день гибели японского лётчика.
На какие-то доли секунды. В предрассветьи.
На фоне священной для всех японцев горы Фудзи. Чуть тронет её сужающийся кверху гиперболический конус первый розовый луч восходящего солнца.
В сиреневом небе. На доли секунды.
Вдруг проявляются знакомые обтекаемые контуры истребителя времён Второй мировой войны.
Блеснут в луче солнца лопасти бешено вращающегося воздушного винта.
Вспыхивает солнечный блик на плексигласовом фонаре пилотской кабины. В кабине — он. На мгновение в прозрачном светлеющем воздухе проступают очертания боевых машин погибших с ним в то августовское утро 1945 года его молодых сослуживцев.
И подобно слышимому шороху чиркнувшего по небу крупного метеора.
После того, как истребители тают в сиреневом воздухе.
Стихает шелестящий свист потоков обтекания.
Остается отзвук победного рёва их двигателей.
И до тех пор, пока они, эти тени священных жертв охраняют священные небеса, да пребудет мир на священной земле их Родины.
Пока над всеми странами в свои дни и свои мгновения появляются благородные тени небесных стражей, охранителей священной чистоты, да пребудет мир на нашей священной Земле.
Да пребудет над всеми нами Благословение Божье…
Неужели всё, что хранится в моём подсознании, что донесло до меня сквозь толщи времён моё персональное волшебное зеркало времени — моя душа, — правда?!
Это всё — правда, Боже мой?!
Очень сильная штука — жизнь.
Часть вторая
СИЛЫ НЕБЕСНЫЕ, СТРАСТИ ЗЕМНЫЕ
Глава первая
ДАЙТЕ МНЕ ТОЧКУ ОПОРЫ!
1. Своеобразная интродукция,
