Сегодня я сказала бы иначе, гораздо значимее для самой себя: «Да, я глубоко затосковала, уезжая в канун Миллениума из Нидерландов. Потому что сжалилась не только над бесполезно для души состарившимся лавочником. Жаль до щемления в сердце показалось мне тогда оставлять страну, в которой более трёхсот лет назад жила маленькая девочка, близкородственная семье одного из величайших фламандских художников. Но я, в ком ныне пребывает душа той рано ушедшей из жизни девчушки, теперь, через три с лишним века, почти ничего не смогла увидеть и узнать в этой благословенной стране из того, что было любимо или знакомо ей. Да разве ж выезжала та полунищая, полуголодная кроха хоть когда-нибудь за стены и укрепления средневекового города? Разве могла она запомнить навечно эти рукотворные бесчисленные нивы, грахты-каналы, фермы, домики тесно сомкнутыми рядами, мызы, если, проживая в этой стране в окружении умело и трудолюбиво созданных чудес, сама, почитай, никогда их не видела? Изо дня в день она мечтала лишь об огне в очаге и приготовленной на этом огне горячей пище, жидкой похлёбке, потому что в семье постоянно не было драгоценных дров, хотя бы хвороста, как в редкий и долгожданный праздник. Ели соленую селёдку, мелкий полувысохший лук, чёрствый сыр и вечную холодную мучную болтушку на сырой воде, как все тогдашние бедняки безлесной Западной Европы. Они не могли ни испечь себе хлеба, ни согреть воды помыться. Ничто в скудном быту и убогом ближайшем окружении не смогло надолго привлечь её неразвитого внимания. Она запомнила и унесла с собой с земли, я теперь вижу это из записей в её акашической хронике, лишь зеленоватую поверхность вод в грахтах, да смутные отражения в них красноватых кирпичных стен и крутых черепичных кровель. Вот и оказалось, что мне не на что опереться, почти ни на какие её скромные жизненные впечатления. Всё в моей нынешней жизни пришлось нарабатывать и накапливать самой».
Так отчего тогда у меня так щемило сердце, когда я покидала Нидерланды? От неосознаваемого ощущения, что ни той девочке, ни мне не суждено оказалось прожить в этой, ставшей прекрасной, стране всю долгую, полноценную жизнь? Может быть. И прожить в ней не только нам с ней.
Главная интеллектуальная задача для меня сейчас — определить место «под солнцем» для моего любимого, для Бориса. И моё место тоже. Хотелось бы, с ним вместе.
Сейчас я покидаю горячо любимую и бесконечно дорогую мне Японию. В моей дамской сумочке маленькая коробочка, а в ней вместо сувениров только две памятные даже не мои, а Борисовы вещицы: широкое старинное золотое кольцо и синяя стеклянная бусинка. Но в сердце моём навечно вся Япония, потому что и я в моей недолгой ещё жизни тоже кое-что полезное уже сделала для неё…
Да внимут покровительствующие нам боги: пусть всегда для меня будет звучать моя любимая музыка!..»
2. Темна вода во облацех, горька вода в океане
Можно налетать тысячи часов и незаметно, обыденно привыкнуть к тому, как боевая летательная машина, со свистом и грохотом несущаяся по взлётно-посадочной полосе с тобой внутри, стремительно отрывается от земли, становится на крыло и, точно быстрый стриж, начинает принадлежать стихии воздушного океана. Можно привыкнуть к множеству типов машин. И всеобъемлющей памятью всех сокровенных составляющих собственного существа охватить и сберечь глубоко в своем сердце, внутри себя, бездны нюансов предъявления индивидуального характера каждого из освоенных летательных аппаратов в почти интимном единении с тобой.
В день нашего с Акико отлёта мысли мои, в сравнении с сегодняшними, были, разумеется, более уплощёнными, до объёмных им ещё следовало развиться, но по напряжённости и насыщенности занимали меня не меньше, чем сейчас, если ещё не более, потому что я размышлял о самом себе.
