Было очень смешно, когда однажды утром люди не смогли пройти от домов посёлка к лесоцеху и складам, потому что рабочий Лёня Дерентьев из трофейной японской винтовки «Арисака» калибром, помнится, шесть с половиной миллиметров, изнутри своего дома принялся вести огонь по чертям, которые полезли к нему в избу со всех сторон, во все оконца сразу. Он с вечера изготовился к охоте на соседского кота, повадившегося таскать свежеснесённые единственной Лёниной курицей яйца, и на ночь приготовил себе запас боевых патронов и пару пузырей водки. Своей беспорядочной пальбой из избы по чертям в окна он перекрыл единственную улочку посёлка до самого обеда, пока его не обезоружил прибывший на «Алябьеве» на этот раз из Широкой Пади участковый милиционер. И, тем самым, запустил, наконец, простаивающее из-за Лёниной пьянки посёлкообразующее производство.
Это тот самый Лёня, который каждый год собирался красиво и культурно отдохнуть на курорте в Сочи и заодно проведать сына от первой жены где-то в центральной полосе России. Покупал новый чемодан, за зиму набивал его пачками денег и летом уплывал из Комсомольска на «Алябьеве». Но совсем недалеко от ворот порта в Александровске продуманно помещён ресторан «Север» для перехвата вот таких отпускничков. Конечно, там, в кабаке, с лёгкостью находятся «друзья». Там местная братия любит, разгулявшись, лихо развеивать деньги по полу ресторана под понимающий весёлый смех собравшихся и терпеливое ожидание видавших всякие виды музыкантов-лабухов и наглых официантов. Через какую-то неделю Лёню в долг, а, по сути, бесплатно привозили на «Алябьеве» обратно уже без чемодана и в чужом пиджачишке, пожертвованном старыми или новыми «друзьями», на голом теле. И он начинал готовиться к другому отпуску, который наступит только ещё через год, на следующее лето — разве это не смешно? Какой ещё клоун умеет так рассмешить?
Да, всё тот же самый Лёня, которого направили с другими лесорубами помогать на путине по соседству, в Широкую Падь. Придя с обеда, засольщики рыбы увидели, что Лёня исчез. «Может, ушёл через сопки домой в Комсомольск, — предположил кто-то, — давайте вечером позвоним, пусть проверят, как Леонид добрался, говорили, что волки с материка подошли на лето по последнему льду». Но чей-то внимательный глаз заметил в серебре сельди, закачанной рыбонасосом в шестидесятицентнеровый засолочный чан впереслойку с серой каменной поваренной солью из твёрдых, будто зацементированных мешков, резиновый сапог — не Лёня ли кинул его в морепродукт, разобидевшись на кого-то? Зашвырнул и ушёл. С Лёни ведь станется.
Спрыгнул на мягкую рыбу в чан, потянул сапог… А в нём живая нога!
И вытащил мертвецки пьяного и спящего в толще засаливаемой сельди Лёню Дерентьева. Могли бы совсем засолить мужика, ведь какая для соли разница, солевой раствор тузлук за неделю проберёт и проспиртованного пьяницу, вместе с его брезентухой и резиновыми сапогами. Разве это не смешно? А разве, ответьте, смешно?!
Покидая Сахалин, я, естественно, не знал и не мог знать будущего, как не знает его и любой из современных мне людей. С нежностью вспоминаю теперь многих из встреченных на жизненных дорогах, но пусть не обидятся, что не пишу о них и нечасто вспоминаю. Не мне бы о них написать, а тому, кто знает их лучше, кто дольше моего прожил с ними бок о бок в труднейших условиях периферийного советского бытия. Но если и написал бы когда-нибудь, наверное, не каждый узнал бы себя на моих страницах, потому что я непременно оставил бы за собой право автора на некоторую условность. Ведь многое из того, о чем я сейчас думаю, произошло на самом деле, но не все обратили на это внимание, а чего-то из случившегося, находясь совсем рядом, не заметил или не понял я. Всегда стараюсь помнить, что я такой же, как и все, что я не лучше, но и не хуже других, только, может чуть попристальнее всматриваюсь в протекающие вокруг меня жизни, чтобы понять их в моём взаимодействии с ними и осмыслить наше общее бытие настолько правдиво и искренне, насколько смогу. Понять их, а через них понять себя. Если же заблуждаюсь, не улавливаю тонких движений живой души в каких-то из жизней или даже во всех, в том числе и в моей душе и в моей собственной жизни, то тоже искренне и, хотелось бы, тоже правдиво. Потому что таков я сегодня, а назавтра стану чуточку другим. И понимать тогда смогу моё же прожитое совсем иначе.
Если суждено мне когда-нибудь написать книгу о себе и о тех, кто жил и живёт со мною рядом, и она увидит свет, то я хотел бы после этого сжечь рукопись моей книги по частям рядом с могилами самых дорогих мне людей, благодаря совозбуждающим жизням которых я стал самим собой. И пусть с дымом от сгорающих частиц моего вложенного в строки сердца уйдут к ним моя не остывшая за долгие годы любовь, моя вечная благодарность и каждому из них моё последнее и искреннее: «Прости и прощай!»
