Но когда индейцы валят,дело ясно наперед:все зверье о том сигналит,в тучах пыли так и прет.Убегают, зубы скалятстаи одичалых псов;страусы среди волков,лисы, пумы и олени —все несутся в исступленьипрямо попромеж домов.Пастухи овец спасают,сами позади бегут,терутеру там и тутзаполошные порхают.Но верней предупреждают,что беда пришла лихая,остальных опережая,утки-чайя: эту вестьпервыми несут окрест,слышно в пампе: «Чайя! Чайя!»Растревожены все норы,паника среди зверей:страшна поступь дикарей.Тучи пыли, словно горы,заполняют все просторы,а за ними – рысью частойна конях лихих гривастых,полумесяцем-дугой,вереща наперебой,скачет злой народ кудластый.Снова рисуется мизансцена, снова наслаждение от зрелища. В этом стремлении для меня и коренится уникальность Аскасуби – а вовсе не в его добродетельной ярости унитария, о которой так много писали Ойуэла и Рохас. Последний (Собрание сочинений, т. IX, с. 671) представляет себе негодование, которые варварские пайяды Аскасуби вызывали, должно быть, в доне Хуане Мануэле, и вспоминает убийство Флоренсио Варелы на площади осажденного Монтевидео. Эти случаи нельзя сравнивать: Варела, создатель и редактор газеты «El Comercio del Plata», обладал международной известностью; Аскасуби, неутомимый пайядор, оставался всего-навсего доморощенным импровизатором под гитару.
В охваченном войной Монтевидео Аскасуби был певцом счастливой ярости. Ювеналово «facit indignatio versum» [2]не объясняет нам стиля Аскасуби; он – забияка до мозга костей, но, ругаясь, Аскасуби чувствует себя так раскованно и привольно, что злословие его кажется развлечением, праздником, наслаждением от брани. Достаточно прочесть одну лишь десиму 1849 года («Паулино Лусеро», с. 336):
Вам письмо, сеньор, ловите!в нем всю правду излагаю:Реставратора ругаю,сидя здесь, уж извините.До конца письмо прочтите,если вызвать смех сумелиэти строки – в самом деле,я не в облаках витаю,славным гаучо считаядона Хуана Мануэля.Но против этого самого Хуана Мануэля Росаса, настоящего гаучо, Аскасуби выстраивает свои песни, которые все больше походят на войска. Это у него раз за разом змеится и повторяется этот припевчик: «Пол-оборота, / ждет нас свобода»:
Жеребец-десятилетканеобъезженный гулял,наш дон Фрутос на Каганчеэто дело поменял: бока намял, выбрал кнут похлеще, вконец загнал.За Восточных, за Восточных жизнь отдать готов,лучше нет объездчиков, храбрее молодцов.Да здравствует Ривера, да здравствует Лавалье!А Росаса не жалко – все равно каналья. Пол-оборота, кому охота, потом оборот — скоро в поход.Идем на Энтре-Риос, там Овчинка ждет,посмотрим, как завертится этот оборот:там Фрутос дотанцует то, что начал без ошибки,а генерал Лавалье сыграет нам на скрипке. А вы, из Каганчи, плясать отправляйтесь к черту на ранчо.Привожу также свидетельство его задиристого счастья («Паулино Лусеро», с. 58):
Есть такое чувство злое,радость от самой борьбы,жажда схватки, голод боя,ненасытный до пальбы.Аскасуби можно определить по буйству отваги, по вкусу к беспримесным цветам и конкретным предметам. Вот как начинается «Сантос Вега»:
А под ним – скакун ретивый,легконогий, молодой.Споро едет наш герой:конь пятнистый, горделивыймчит его по-над землей[3].Или возьмем описание человеческой фигуры («Анисето Эль-Гальо», с. 147):
