– Так оно и есть. А почему бы мне не надеть маску самого себя? Почему я должен выдавать себя за кого-то другого?
– Но ведь на карнавале принято играть чужую роль!
– Иногда правда – самая лучшая маска, ведь правде никто не верит.
Эдите понравилась хитрость и находчивость, с которой племянник Папы отвечал на ее вопросы, и она сказала:
– Но ведь я любила не вас, а вашу маску!
– А в чем разница, досточтимая донна Эдита? Маска была оригиналом, а оригинал – маской. Как ни крути, вы не могли ошибиться.
Эдита рассмеялась и ответила:
– Если бы вы не были таким самовлюбленным, мессир да Мосто, в вас можно было бы даже влюбиться.
– Ах, а я думал, это давно случилось, донна Эдита, ведь вы соблазнили меня по всем правилам венецианских куртизанок. А это требует немалых усилий, когда речь идет о человеке, который должен стать Папой.
– Да вы шутите, мессир да Мосто!
– По этому поводу нет, донна Эдита! Так что, влюбились вы в меня или нет? Ведь, в конце концов, вы мне отдались.
– Я вам отдалась? Не смешите меня.
– Смейтесь, донна Эдита. Ваш смех мне по душе.
– Вы взяли меня, как самый настоящий сластолюбец.
– Называйте это как хотите, но не говорите, что вам было неприятно. – С этими словами да Мосто подошел к Эдите, притянул ее к себе и страстно поцеловал.
Эдита не сопротивлялась; казалось даже, она ждала этого.
Гости, ставшие свидетелями страстного поцелуя, одобрительно захлопали в ладоши. Были, конечно, и завистники, и такие, кто углядел в неожиданно вспыхнувшей страсти интригу против дожа.
Незаметный полный мужчина, наблюдавший за этой сценой издалека, сбросил свою маску жабы, которую носил весь вечер, и незаметно удалился. Это был медик Крестьен Мейтенс.
Следующие несколько дней были для зеркальщика временем для размышлений. И чем дольше он думал о своей судьбе, тем больше склонялся к тому, что до сих пор пребывание в Венеции не принесло ему счастья. Допрос перед
В который раз Менцель думал о том, чтобы покинуть Серениссиму и вернуться в Майнц.
В доме на Мурано, который предоставил ему Чезаре да Мосто, были все возможные удобства, но прислуга вызывала у него недоверие, а мысли о будущем наполняли зеркальщика горечью. Он знал, что его состояния навечно не хватит, а заказов на искусственное письмо пока что не предвиделось, хоть он и вынужден был признать, что пока не предпринимал серьезных попыток для того, чтобы найти их.
Так что, когда однажды утром в дом постучался гость и попросил разрешения войти, он не был некстати. Это был тот самый незнакомец, с которым Менцель встретился в кабаке в ту ночь, когда убили Джованелли. Тот самый, который представился Гласом.
– Каковы были причины столь внезапного исчезновения? – поинтересовался зеркальщик у нежданного гостя.
Гость приветливо улыбнулся и ответил:
– Знаете, когда два друга начинают о чем-то говорить, то рядом не место для чужих ушей.
– У меня нет тайн. Любое мое слово могло бы быть сказано и кому-нибудь другому.
– Может быть, мастер Мельцер. Но то, что будем обсуждать мы, совершенно не предназначено для чужих ушей.
Слова Гласа заинтересовали зеркальщика.
– Я бы предпочел, чтобы вы перестали говорить загадками. В чем ваша тайна и какое отношение имею к ней я?
– Эти подложные индульгенции, я имею в виду, индульгенции ложного Папы… – начал Глас издалека.
– Это не моя вина, – перебил его Мельцер. – Я печатаю то, за что мне платят. Вы ведь не можете заставить писаря отвечать за содержание писем, которые ему диктуют.
Глас поднял обе руки, словно защищаясь.
– Поймите меня правильно, я далек от мысли обвинять вас в чем-либо в связи с этим делом. Напротив, эта история меня скорее порадовала, поскольку она разоблачает сумасбродство, с которым вершит дела Папа Римский.
– Вы не сторонник Папы?
– А вы? – спросил в свою очередь Глас.
Мельцер покачал головой:
– Ни один человек в здравом уме не будет слушаться указаний Папы. Думаю, даже Господь наш Иисус не стал бы этого делать. Наместник Всевышнего и господа из Ватикана видят во всем только собственную выгоду. Они продают надежду и блаженство, как рыночные торговки – вонючую рыбу.
– Вы отважный человек, мастер Мельцер. Слова, подобные этим – пожива для инквизитора.
– Да ладно, хоть я и не знаю вас, мне кажется, вы не выдадите меня.
– Не беспокойтесь, мастер Мельцер, я думаю точно так же, как и вы.
– Но вы же пришли сюда не для того, чтобы сказать мне об этом?
– Нет, конечно же.
– Итак?
– Ну, мне было бы удобнее, если бы вы пока не задавали вопросов. Я скажу вам все, на что уполномочен.
Зеркальщик начинал терять терпение.
– Так говорите же!
– Вы знаете Новый Завет?
– Конечно, что за вопрос! Какой христианин не воспитан на Священном Писании? Многим оно является утешением в тяжелые времена.
– В таком случае, вам известен также объем книги.
– Ну, в принципе, да. Двадцать усердных монахов пишут одну книгу добрых три месяца.
– Это близко к правде, мастер Мельцер. Вы можете представить себе Новый Завет, написанный искусственным письмом?
