– Поразительные вещи? – Мельцер смущенно улыбнулся. – Если вы имеете в виду «черное искусство», Ваше Преосвященство, то у него есть вполне естественное объяснение. С чудесами и магией тут нет ничего общего.
– Но как мне говорили, вы можете писать быстрее, чем сотня монахов. Хотите сказать, что это не колдовство?
Когда архиепископ произнес слово «колдовство», Мельцера прошиб холодный пот. Он знал о роковом значении этого слова и попытался объясниться:
– Ваше Преосвященство, господин архиепископ, – сказал он, – если бы писал я сам и мог это делать быстрее, чем сотня монахов, то это действительно было бы похоже на чародейство. Но я не пишу, я печатаю, как вы можете видеть на примере резчиков по дереву, которые множат страсти Господа нашего и лики святых.
– Называйте это как хотите, – недовольно ответил архиепископ, – это дьявольское изобретение, и до сих пор оно приносило только зло.
Он отвел руку в сторону, и капеллан в белом стихаре протянул ему свиток пергамента. Мельцер тут же узнал, что это была одна из индульгенций, напечатанных по поручению да Мосто. Архиепископ молча бросил свиток к его ногам.
– Я знаю, – ответил Мельцер и поднял свиток. – Я выполнял поручение племянника Его Святейшества Папы. Мог ли я знать, что он враждует со своим дядей и желает ему зла? Мое искусство не есть зло только потому, что с его помощью творят злые дела. Оно годится и для добра. Возьмите, к примеру, Библию, которая хранится в монастырях и у некоторых вельмож. Священное Писание можно напечатать и распространить.
Архиепископ вырвал пергамент из рук Мельцера и провел по нему пальцем.
– Чтобы ее мог прочесть каждый учитель? – презрительно произнес он. – Это было бы не на пользу Матери-Церкви.
Об этом Мельцер еще никогда не думал. Он помолчал, затем произнес:
– Но это принесло бы доход. Архиепископ задумался.
– Сколько индульгенций вы напечатали при помощи искусственного письма, печатник? – спросил он затем.
– Мне заказывали десятью десять тысяч экземпляров.
– Святой Бонифаций! – Архиепископ принялся считать, призвав на помощь пальцы. – Это если по пять гульденов за полное отпущение, то получается пятьдесят раз по десять тысяч гульденов!
Мельцер пожал плечами.
– Если вы так считаете, Ваше Преосвященство…
– По десять гульденов… – у архиепископа потекли слюнки изо рта, – по десять гульденов за письмо получается сто раз по десять тысяч гульденов. Святая Троица!
Задумавшись, архиепископ отпустил печатника не без удивления и благословения Церкви. Но, высокомерно заметил Его Преосвященство, они в свое время еще к этому вернутся.
Хотя не проходило и дня, чтобы Мельцер не вспоминал о Симонетте, к его тоске постепенно стало примешиваться удивление, что он забывает ее. На краткое время их пути пересеклись благодаря счастливому стечению обстоятельств, но теперь зеркальщик понимал, что это в прошлом. Нужно изгнать прекрасную лютнистку из своей памяти.
Забыть Симонетту ему неожиданно помогла Аделе Вальхаузен, обаяние которой с самого начала растрогало Мельцера. Вдова золотых дел мастера уже из-за одного состояния постоянно подвергалась натиску со стороны мужчин, но приветливо относилась она к одному зеркальщику.
Может быть, дело было как раз в том, что во время их первой встречи Мельцер не предпринял никаких попыток сблизиться с Аделе. Вместо этого он рассказывал любезной вдове о красотах и преимуществах известных городов и нашел в ней прилежную слушательницу.
Во время одной из этих приятных встреч, проходивших попеременно то в доме в Женском переулке, то в доме Аделе, которая считала большой фахверковый дом своим собственным, она спросила, глядя в открытое окно, неожиданно, но очень уверенно:
– Мастер Мельцер, хотите со мной спать?
Зеркальщик как раз рассказывал о празднике при дворе императора Константинополя, об именитых гостях и о прекрасных женщинах, и ему показалось, что он ослышался; поэтому он не ответил и продолжил рассказ.
Тогда Аделе повернулась к зеркальщику и повторила свой вопрос, на этот раз громче:
– Михель Мельцер, ты хочешь спать со мной?
Мельцер уставился в темные глаза Аделе, но его разум, который должен был найти ответ на этот вопрос, отказывался служить. Ни одна честная женщина его сословия не могла произнести таких слов. Только банщицы и шлюхи выражались столь откровенно, поэтому зеркальщика очень удивили такие слова из уст Аделе.
Вдова не спускала с него глаз. Она поймала его взглядом в сети, словно паук, парализующий жертву при помощи укуса. Мельцер был сам не свой под этим взглядом. И все же она дала ему время принять собственное решение.
Мельцер пересилил себя и пробормотал:
– Вы хотите со мной…
– Да, – сказала Аделе так, словно речь шла о чем-то само собой разумеющемся. – Или я тебе не нравлюсь? Я для тебя слишком стара? Или слишком дерзка?
– Я всего лишь удивлен, – ответил Мельцер. – Еще ни одна женщина не обращалась ко мне с таким вопросом.
– И я кажусь тебе бесстыдной? Ты считаешь, что спрашивать позволено только мужчинам?
Мельцер не отвечал. Тогда Аделе сказала:
– Ты наверняка не спросил бы меня об этом. Не сегодня.
