Однако теперь Аделе чувствовала, что она нужна Мельцеру. Она догадывалась, в чем причина его загадочного поведения, и знала, что Мельцеру нужна ее помощь. Поэтому она отправилась по хорошо знакомой дороге в Женский переулок, которой поклялась никогда больше пе пользоваться.
Последнее время достаточно трудно было застать Мельцера дома, и их встреча оказалась неожиданной. Аделе боялась увидеть спившегося, опустившегося человека, который больше не владеет собой. Но по отношению к гостье Мельцер вел себя исключительно предупредительно и приветливо, так же, как и всегда.
– Ты еще помнишь меня? – с улыбкой сказал он. – Ты меня простила?
– Простила? – Аделе покачала головой. – Тут нечего прощать, зеркальщик. Ты же не виноват, что твое сердце принадлежит другой. Но от этого мне, конечно, ничуть не легче.
Мельцер взял Аделе за руку и коснулся ее губами:
– Тебе ведь известно высказывание греческого певца: сколько ракушек на морском берегу, столько и болей у любви! А ведь я по-прежнему люблю тебя.
Он прижал руку Аделе к своей груди и хотел было поцеловать женщину в губы, но она быстро отвернулась, и зеркальщик поцеловал воздух.
– Тебе следовало бы осторожнее обращаться со словом «любовь», – с улыбкой сказала она. – То, что оно так легко срывается с твоих губ, может навлечь на других беду.
– Мне было бы очень жаль, – ответил Мельцер. – Не сомневайся, мои чувства к тебе ни капли не изменились. Просто моя любовь к тебе…
– Вот именно, – перебила его Аделе. – Просто твоя любовь ко мне не так сильна, как к той лютнистке. А это не та любовь, которую я ждала от мужчины. Лучше пусть мне будет больно и я сама уйду от него, чем мужчина бросит меня.
– Я ведь не бросал тебя, Аделе!
– Нет. Я опередила тебя! Теперь, по крайней мере, все ясно. Но это ничего не меняет.
Мельцер снова сделал попытку обнять Аделе, но женщина стала сопротивляться, и ему показалось, что ей это нравится. Однако чем настойчивее зеркальщик пытался приблизиться к Аделе, тем отчужденнее и холоднее становилась она, пока не отвернулась от него совсем, скрестив на груди руки.
Этот жест лучше всяких слов дал понять Мельцеру, что она не хочет возобновлять старые отношения. Стоя к Мельцеру спиной, Аделе сказала:
– Я пришла к тебе только потому, что в Майнце ходят страшные слухи, будто бы ты сошел с ума.
Мельцер горько рассмеялся:
– Да, то, что, прикрыв ладонью рот, рассказывают рыночные торговки, наверняка правда. Да, я сумасшедший, сумасшедший, сумасшедший!
Аделе повернулась:
– Пойми меня правильно, Михель, я думала, что возможно, смогу тебе чем-то помочь. Ведь мы с тобой рассказывали друг другу все-все. Не нужно быть слишком сдержанным по отношению ко мне.
– Сдержанным? – цинично сказал Мельцер. – С чего мне быть сдержанным? То, что случилось со мной, происходит постоянно, почти каждый день – ничего особенного, не стоит даже говорить об этом. Я просто создан для того, чтобы сносить насмешки и презрение всего мира!
Мельцер уставился в пол, но Аделе давно заметила, что он с трудом сдерживает слезы.
– Бедный Михель. – Она положила руку ему на плечо. – Многие удары судьбы происходят из-за веры в добро. Может быть, ты просто слишком порядочен.
– Или слишком глуп. Порядочен, глуп – какая вообще разница?
– Ты не должен так говорить! – ответила Аделе. – Сейчас ты ожесточен. Все будет хорошо. Счастье переменчиво, как старая дева, и часто отворачивается от нас. Я очень хорошо знаю, о чем говорю.
Тут зеркальщик понял, что был слишком эгоистичен, неправ, когда начал спорить с судьбой только потому, что она принимала не такой оборот, как ему хотелось бы. Мельцеру стало стыдно за свое поведение.
– Ты права, – сказал он, – а я дурак. В дальнейшем я постараюсь снова взять судьбу в свои руки.
Наконец они распрощались, преисполненные взаимного доверия, но без страсти, свойственной их прежним отношениям.
В своем отчаянии и вызванном им помутнении рассудка зеркальщик не обратил внимания на то, что Иоганн Генсфлейш тайком наблюдал за ним. Мельцер не замечал, что его подмастерье стал чаще наведываться в мастерскую в Женском переулке. За этими визитами стояло нечто большее, чем желание взять дополнительные буквы. Генсфлейш глядел Мельцеру через плечо – не столько затем, чтобы совершенствоваться в технике набора, сколько затем, чтобы выяснить, что же там такого в этих таинственных листках.
Генсфлейш хорошо знал, что отпечатанные пергаменты хранились в кладовой в дальней части дома и что Мельцер клялся Фульхеру в том, что никому не позволит прочесть ни единой строки из его Библии. Зеркальщик тщательно следил за тем, чтобы отпечатанные страницы тут же шли в кладовую.
