Эдита по-прежнему молчала, а падре Туллио продолжал:
– Ты должна поверить, что мужчина моего сана, посвятивший жизнь Богу, чужой в этом мире. Разве заботился бы я тогда о беднейших из бедных? – Сделав паузу, он спросил: – Ты сбежала, я прав?
– Нет, клянусь! – поспешно выкрикнула Эдита. – Меня отпустили.
Монах в коричневой сутане кивнул, словно хотел сказать: хорошо, хорошо, я тебе верю! И, наконец, произнес:
– Ты нездешняя. Это понятно по тому, как ты говоришь. Ты с севера. Как тебя зовут?
– Эдита, – тихо ответила девушка, стянув платье на груди.
– Тебе холодно, – сказал падре. – Пойдем в тепло.
И, не обращая на девушку внимания, Туллио пошел вперед. Он был уверен, что Эдита последует за ним, и не ошибся.
Они вошли в церковь через боковую дверь с искусно обработанными стальными лентами. Высокий церковный свод был оббит деревом и снабжен стропилами – казалось, что смотришь на лежащий вверх килем корабль. Было влажно и пахло застоявшимся дымом.
Перед исповедальней, встроенной в стенную кладку бокового нефа и напоминавшей дверцами платяной шкаф, какие Эдита видела в палаццо Агнезе, монах остановился, отворил дверцу и втолкнул девушку вовнутрь, а сам зашел за перегородку в середине исповедальни.
Эдита чувствовала себя настолько измотанной и беспомощной, что не решалась перечить падре. И поскольку в исповедальне имелась только низенькая скамеечка для преклонения колен и было совершенно некуда сесть, девушка встала на колени и сложила руки.
За деревянной решеткой появилось лицо монаха, освещенное слабым светом, и Эдита воспользовалась возможностью получше разглядеть его. Подбородок падре Туллио обрамляла темная, коротко стриженная бородка, скрывающая юные черты лица. Острый нос с горбинкой ниже переносицы подтверждал венецианское происхождение монаха. И хотя Эдита не могла видеть его глаз, все равно лицо падре Туллио выражало скорее печаль, чем надежду на вечное блаженство.
Отвернувшись от девушки, падре спокойно произнес:
– Ты можешь доверить мне все, что тебя гложет, дочь моя, и если я должен исповедать тебя, то начинай, во имя Отца, и Сына, и Святого Духа… – Он осенил себя крестным знамением и приставил ухо к деревянной решетке, но Эдита упорно молчала.
– Ну что ж, – обратился падре к Эдите, – наверняка у тебя есть причина молчать, по если ты хочешь отпущения своих грехов, то говори. Так учит Церковь.
– Тут нечего прощать, – тихим голосом ответила Эдита. – Я не знаю за собой вины.
Монах удивленно поднял брови.
– На каждом из нас есть вина – на тебе, на мне. На всех. Эдита хотела ответить, но падре Туллио опередил ее:
– Ты, вероятно, удивляешься, что такой человек, как я, член ордена, находится вдали от своего монастыря и кормит бедняков…
– Удивляюсь? Почему я должна удивляться? Вы хороший человек, падре, и за это вас ожидает справедливая награда на небесах.
– О нет! – воскликнул монах. – Напротив, я дурной человек, грешник, и в этом причина того, что я был изгнан из своего монастыря. Теперь я занимаюсь раздачей бесплатной еды в Санто Стефано.
На мгновение Эдита позабыла о своей собственной судьбе. Слова падре вызвали в ней интерес, и она осторожно поинтересовалась:
– Вы хотите сказать, что неохотно выполняете свою работу? Монах за деревянной решеткой заколебался, затем спокойно ответил:
– Конечно же, это чудесное занятие – собирать деньги с богатых венецианцев для бедняков. Но для монаха, который написал трактаты по метафизике и философии древних, это не очень почетно.
– Я понимаю, – тихо ответила Эдита. – В ваших трудах вы пошли против Церкви!
– Как тебе такое в голову могло прийти, дитя мое? Я никогда не пошел бы против учения Матери-Церкви. Нет, проблема не в моей голове, а…
– А в чем?
– Ах, это запутанная история, и ты слишком молода, чтобы понять ее.
– Не обманывайтесь моей юностью, падре. Хоть я и молода годами, но у меня богатый опыт – в том, что касается ударов судьбы. Так в чем же печаль ваша?
Монах тяжело дышал. Затем, словно это он был грешником, а юная девушка, слушавшая его по ту сторону деревянной решетки – исповедником, которому он каялся в содеянном, падре Туллио произнес:
– Я еще никому об этом не рассказывал, потому что это позор – для моего ордена и для моей семьи. У тебя есть братья и сестры?
– Нет.
– В таком случае можешь считать, что тебе повезло. Я был самым младшим из троих сыновей в одной очень богатой семье. На мосто отца на Мурано работали сто стеклодувов. Но как это обычно бывает в Венеции – старший получает все, а младший может радоваться, что ему разрешили учиться читать и писать. Когда мне было шесть лет, отец послал меня к монахам в Сан Кассиано. Конечно, я выучил все, что может понять ребенок в моем возрасте, о моей одежде заботились, мне давали есть – но любви, материнской любви, не было. При этом я ни в чем не нуждался так, как в любви и заботе. В шестнадцать лет я стал послушником в ордене кармелитов. Это произошло по доброй воле. Никто не заставлял меня этого делать, но что еще мне оставалось?
– Убежать и начать жить по-своему! – вставила Эдита.
