– Честно говоря, нет, – ответил Мельцер. Он был, очевидно, рассержен, даже слегка испуган, поскольку догадывался, зачем Глава пришел к нему. Откуда только Лазарини узнал, где он?
Лазарини же боялся, что Мельцер, который с самого начала относился к нему плохо, захлопнет дверь у него перед носом, поэтому подставил ногу в дверной проем и, качая головой, сказал:
– Не понимаю я вас, Мельцер. Мы же знаем друг друга уже давно, может быть, дольше, чем нам обоим того хотелось бы, а вы все считаете меня идиотом. Что касается меня, то я никогда не считал вас простаком, хоть своим поведением вы неоднократно давали к этому повод.
– Говорите, что вам нужно, и убирайтесь! – ответил зеркальщик, злобно глядя на ногу, которой Лазарини удерживал дверь открытой.
Вопрос, который задал Лазарини, не был неожиданным.
– Где Чезаре да Мосто?
– Почему вы спрашиваете об этом у меня?
– Потому что вы его сторонник. Или вы думаете, я не знаю, кто напечатал индульгенции?
– Я не сторонник да Мосто, я не являюсь ничьим сторонником.
– Кто не за Папу, тот против него, а кто против Папы, тот также и против дожа.
– Послушайте меня, мессир Лазарини, я выполнил поручение да Мосто, не взирая на лица и партии. Я сделал это за хорошую плату и не по собственному убеждению – а исключительно ради денег, вы понимаете меня? Сапожник не спрашивает, к какой партии принадлежит клиент, прежде чем возьмется кроить обувь. И ткач продает свой товар любому, кто за это платит. Или вы и у ткача, который продал ткань для вашего камзола, спрашивали, сторонник ли он дожа и Папы или же Девы Марии?
– Тут вы, пожалуй, правы, зеркальщик, но об одном вы забыли: искусственное письмо – это власть, оно способно изменять людей. И это отличает ваше ремесло от любого другого.
Как он прав, этот Лазарини, подумал зеркальщик. Нет, он не дурак, скорее подлый и вспыльчивый человек. Будучи одним из
Поэтому Мельцер снизил голос на полтона и сказал (совсем не то, что думал, поэтому наигранная приветливость в голосе ему не удалась):
– Мессир Лазарини, поверьте мне, «черное искусство» ни против кого не направлено. И если я, как вы утверждаете, поставил искусственное письмо против интересов Папы Римского, то теперь ведь никто не мешает мне работать на благо Папы – если он будет платить твердой монетой, а не ограничится обещанием вечного блаженства.
Наглость Мельцера рассердила Главу, и он с угрозой в голосе повторил свой вопрос:
– Где Чезаре да Мосто?
– Да хоть десять раз спросите меня, не знаю я этого, – ответил Мельцер, и это было правдой. – Я не знаю этого, потому что не имею никаких дел с племянником Его Святейшества.
Лазарини насмешливо улыбнулся:
– Республика начнет процесс по обвинению в злостных кознях, направленных вами против дожа. Вас повесят, скрутив за спиной руки, вам свернут шею и колесуют. Тогда вы вспомните, где прячется Чезаре да Мосто. – Голос Лазарини стал громче. – У вас есть три дня на то, чтобы вспомнить. И не пытайтесь сбежать, Совет Десяти уполномочил меня приставить к вам уффициали, которые будут следить за каждым вашим шагом.
Глава повернулся и собрался было уходить, как тут в комнату вошла Симонетта. Очевидно, она подслушала ссору Мельцера и Лазарини. Симонетта отвернулась от Мельцера, пытавшегося ее успокоить, и бросилась к Лазарини:
– Ты, сволочь, неужели ты никогда не оставишь нас в покое?
Лазарини отпрянул. Внезапное появление Симонетты смутило его.
– Я пришел не из-за тебя, – сказал он наконец. – Мужчина, на шею которому ты бросилась, враг дожа, и Серениссима непременно привлечет его к ответственности.
– Мельцер – враг дожа Фоскари? – Симонетта рассмеялась. – Зачем ему замышлять что-то против Фоскари? Фоскари безразличен ему точно так же, как гондольеры из Кастелло. Уж в этом я могу поклясться прахом святого Марка!
– Не надо ложных клятв, донна Симонетта! Ты думаешь, что знаешь этого человека. На самом же деле он чужой тебе, как и страна, откуда он родом. Он – заговорщик и хочет со своими единомышленниками свергнуть дожа Фоскари!
– Кто? Мельцер?
– Он самый! – И Лазарини ткнул пальцем в зеркальщика.
Мельцер, ничего не понимая, слушал, что говорит Лазарини. Разозлившись, Михель кинулся на надоедливого посетителя, и только вмешательство Симонетты в спор двух петухов спасло Лазарини.
– Вот видишь, теперь он показал свое истинное лицо! – воскликнул Глава и, фыркнув, стал отряхиваться. – Но он поплатится за это! Это так же верно, как и то, что меня зовут Доменико Лазарини!
С этими словами он покинул мастерскую.
Симонетта, которая только что просто искрилась мужеством, вдруг бросилась Мельцеру на шею. Она заплакала и, всхлипнув, сказала:
– Я понимаю, почему ты разозлился, но не нужно было этого делать. Лазарини – старый холостяк, и он не потерпит, чтобы его били в присутствии женщины.
– Я знаю, что совершил ошибку, – кивнул Мельцер, все еще тяжело дыша, – но я просто не мог поступить иначе. Я ненавижу этого человека так же, как чуму. Он лжив и самонадеян и все еще не оставляет надежды завладеть тобой.
