— Брат! — заговорил Яков. — Ты жив, жена жива. Пусть они собачатся между собой. Нам-то все одно из куля в рогожу.
Баня разгоралась, будто раньше обычного светало.
— Яшка, не я первый начал.
— Брат! — сказал Яков. — Кровь пролилась в кашей деревне. Супостаты и ахиды…
— Из-за нас пролилась, — оборвал Прон. — Ты в святцах запиши: из-за нас!
— Брат! — чуть не плача, сказал Яков. — Забыл нас бог. И деться нам некуда. И черт еще не хворал, когда ж он умрет?
— Я в Уржум, — торопливо говорил Прон, — доложу им, что банда на них идет, что председатель убит.
— Председатель! — вскрикнул Яков. Поднял голову. Звезд не было видно. Яков очнулся: — Нельзя тебе в Уржум. Тебя тут же посадят. За почту.
— Вот на прощанье почту и доставлю. Пора. Яшка!
Он подставил колено. Яков мелькнул лаптями, сел на жеребца. Жеребец, тяжело екая селезенкой, пошел через дорогу.
От конторы закричали: «Стой! Стой!»
— Гони! — крикнул Прон и выстрелил на крик.
Яков скрылся.
Баня пылала. Лохмотья пламени взметывались и гасли.
Прон прошел в калитку, запер ее изнутри, пробежал мимо клети, в которой днем сидел с Анатолием, и огородами спустился к Вятке.
С косогора в деревню наметом шла конница Степачева.
Прон положил на берегу винтовку, забрел по колено, зачерпнул пригоршню тяжелой воды. В воде бликовали отсветы пожара. Ладони саднило. Ожгло исцарапанное лицо, когда Прон плеснул на него. Он зашел поглубже, повернулся лицом к пожару, наклонился к воде и стал пить.
С той стороны реки на берег вышла женщина. Остановилась, глядя на пожар. От пламени по воде тянулся к ней красный переливчатый след более яркий, чем лунная дорожка.
Пули, которые летели в Прона, а угадали в деревья, сказались через много лет.
В деревне ставили новый дом. Привезли бревна для сруба. Старик-плотник вырубал паз и ударил по заблестевшему свинцу…
