Zero. Обнуление полностью

Сети для Сая Бакстера непрерывно стягиваются, и с огромной скоростью. Месяц спустя после убийства фотограф застает его с поджатыми губами в автомобиле в округе Колумбия, ожидающим допроса Комитета Сената по торговле, науке и транспорту, где он отсиживает три дня, тараща глаза, оправдываясь, не припоминая множества вещей, но обещая вспомнить, заверяя в стремлении помочь, заверяя в преданности Америке, отвергая всякую критику.

Общественность, не доверяя Саю, продолжает требовать предъявить ему обвинение в убийстве; люди чувствуют, что оно связано со «Слиянием» и «Обнулением» напрямую, но давление ни к чему не приводит, когда правительство объявляет, что прекращает расследование в отношении Бакстера и «Уорлдшэр». Будучи сооснователем, главным исполнительным директором, членом правления и крупнейшим акционером технического гиганта, Сай обещает критикам, что «перепрофилирует» компанию, чтобы сосредоточиться на «деятельности в области конфиденциальности».

Так последняя попытка урегулировать потоки данных в интернете и урезать полномочия контролирующих их частных лиц кончается ничем. Цена акций «Уорлдшер» не только восстанавливается, но и достигает исторического максимума, Сай Бакстер переживает величайшее испытание своей карьеры и репутации, отделавшись легким испугом, да еще и оказавшись в положении пострадавшего от нападок. Посещает Неделю моды в Париже со своей новой возлюбленной, сотрудницей «Уорлдшер» Соней Дюваль. Отваливает шестьдесят два миллиона долларов за пентхауз на Манхэттене. А интернет тем временем потихоньку развивается единственным доступным образом, как и Вселенная, приводимая в движение не до конца понятными силами, неизменно расширяясь, вечно наполняясь новыми элементами, действиями и противодействиями, растет быстрее чем экспоненциально, сложностью системы соизмеряясь разве что с самим человеком. Последний шанс остановить или хотя бы попридержать эту экспансию имелся и был упущен лишь в момент его создания. После этого оставалось лишь взирать на него, принимать, наблюдать с бессильным благоговением — наблюдать как звезды, как вращение Земли, как устрицу, открывающуюся в полнолуние, чтобы дать полюбоваться на жемчужину.

Это новый мир, а если и не совсем новый, то сильно отличающийся от того, каким Уоррен Крю запомнил его, оставив позади три с половиной года назад.

Спускаясь по металлическим ступеням трапа военного самолета, щурясь от света — любой свет сейчас для него своего рода пытка, — он считает триумфом каждый шаг, приближающий его к старой доброй американской посадочной полосе, так что, наконец добравшись до нее, то есть до Америки, он медлит, чтобы обернуться к своему эскорту во время полета — некоему штаб-сержанту Ченнингу Бьюфорту, — чтобы сказать: «Дом, милый дом!», прежде чем склониться к земле и подарить этому благословенному асфальтобетону хороший крепкий поцелуй.

Когда Уоррен встает, Бьюфорт улыбается:

— Давненько, а, Мерфи?

— Не то слово.

Ухмыляющийся сержант Бьюфорт знает Уоррена только как «Мерфи» благодаря личному знаку на зеленом летном костюме, который ему наугад выдали на базе ВВС Аль-Дафра в Абу-Даби и который Уоррен только теперь сменил на штатское. Ему наплевать, как его называют, лишь бы не номером.

Он движется медленно. «Почему?» — гадает она, но боится выяснить это. Его костлявые ноги, давно не знавшие употребления, но слишком долго подвергавшиеся злоупотреблению, лишились былой силы. Однако, может быть, с каждым шагом в его груди нарастает тревога, какой-нибудь вариант ПТСР, а может, он как на иголках из-за предстоящей встречи с ней, истово уповая, что оба они изменились не слишком сильно…