Пожалуй, не такая уж безумная идея. В отсутствие лучшей Кейтлин отпиливает лезвием корешки, использует странички из блокнота для растопки. Через два часа, дрожа от изнеможения, наконец-то разжигает хилый костерок. Дым валит клубами, вызывая у нее кашель и рвотные спазмы, но Кейтлин видит, что дым делает то, что не под силу ей, — спиралью взбирается кверху. Теперь ее работа сводится к поддержанию огня, сколько удастся. Женщина. Хранительница очага. Снова пьет. Доедает остатки батончика.
Утро. День седьмой. Три из них она провела здесь. В аду. Трясясь от холода, обезвоживания и голода. Она, как узник, процарапывает на камне полоски, отмечая дни. Своего рода дневник до того срока, когда ее найдут.
В ушах какой-то вой. Кейтлин силится понять, в чем дело. Может, очередной симптом отключающегося организма? Нет. А когда он становится ближе, она вспоминает, что именно издает такой звук — первый звук индустриальной цивилизации, услышанный с момента падения сюда —
Но потом набирает силу третий двигатель, отбившийся от группы, даже громче других на сей раз. Приближается, и, вместо того чтобы проехать мимо, двигатель чихает и переключается на холостой ход.
— Помогите! — кричит Кейтлин,
Наконец над краем появляется юная башка в шлеме.
— Чё за нахер?
— Эй! Вы меня слышите? Можете сказать, как вас зовут, дорогуша?
Она приоткрывает глаза. Она в тесном больничном закутке, и к ней заботливо склонилась женщина лет за пятьдесят. Все понемногу возвращается: мужчина в страховочной обвязке, нисходящий, как бог (она не помнит, как пробормотала «Вы милее, чем лис», прежде чем повалиться ему на грудь); наверху (это помнит) выключила телефон и вынула батарею — слава богу, и там сигнала не было; потом поездка на скорой в Карфаген — сопровождающие спрашивали, как ее зовут. Она не утруждается назвать себя, словно язык проглотила, воды в рот набрала.
— Где я?
— Вы в больнице, голубушка.
— Где?
— В Карфагене. Теперь моя очередь спрашивать. Мне нужно ваше имя.
— Давно я здесь?
— Всю ночь. Мы хотим перевести вас в палату при первой же возможности. Только нужно разобраться с бумагами.
На женщине, беседующей с ней, медицинский костюм в цветочек и «Айпэд» в руках или что-то вроде. Кейтлин только теперь видит, что лежит под капельницей. Физраствор, глюкоза. Все тело болит, но она не в яме. Подмечает свою одежду, висящую на стуле.
— Мне больно.
— Вы травмировали лодыжку, нахватались ссадин и синяков, но ничего не сломано.
— Ага. Похоже… — Она пытается пошевелиться, морщась от боли, и это удается. — Похоже… ПТМС.
— ПТМС?
— Передняя таранно-малоберцовая связка.
— А-а, — отзывается медсестра. — Ну, мы восполняем нехватку жидкости, чистим вас. Ваши вещички в тумбочке. Многовато наличных с собой, а?
— Это на дом на колесах, хочу купить. — Эту реплику она заготовила давным-давно.
— Ага. Но вы мне скажите, если мне надо позвонить еще в какие-нибудь службы.
— Не надо.
— Вам требуется какая-нибудь помощь, голубушка?
— Нет.
— Вы уверены?
— Угу. Но… но надо эти старые шахты заделывать, знаете ли.
Палец медсестры зависает над планшетом.
— Итак, как там с именем?
Кости кажутся хрупкими, как печенье. Веки тяжелые, мысли еле ворочаются. Она словно снова наблюдает, как вода капает с земляных стен.
— Вы не здешняя, да?
— В отпуске.
Медсестра кивает. Ждет. Ангельское терпение.
У нее так и вертится на языке: Кейтлин Дэй. Просто произнеси вслух. Будешь в уютной квартирке в Бостоне еще до вечера.
— О… К…
— Окей?
— О и апостроф. О’Кифф.
— О’Кифф. Это фамилия?
— Верно.
— А имя?
Взгляд Кейтлин прикован к двум костылям, прислоненным к стене.
Неделя, складывающаяся из рваных ритмов этой фазы бета-теста, штормов и штилей, удач и разочарований измотала Саю все нервы. Наверное, дело просто в необходимости постоянного участия, его глубоком волнении при виде всей своей техники, наконец-то задействованной в условиях реальной жизни; будто увяз в кинотриллере, затянувшемся на семь суток и никак не отпускающем: за гонкой на автомобилях искусный маневр, за маневром трогательный момент, за ним эффектное зрелище, а там снова погоня — пока наконец не приедаются даже пиковые моменты.
