Зершторен полностью

Второй раз был во время повального ажиотажа на продукцию «Apple». Опять же эти жрущие, жующие, хрустящие мещане поверили в сказку о многокилометровых очередях, в которых люди стояли-де сутками, дабы одними из первых заполучить какую-то новую пластмассовую фигню от трендового производителя, поверили, не понимая при этом одной простой вещи, что все эти очереди – не больше, чем очередной промоушен, спонсируемый самим «Apple». Поверили и помчались скупать эту электронщину.

Но однажды, говорит мой друг, он окончательно удостоверился в тупости и никчёмности вкусов и интересов публики. Публики, кстати сказать женской. И как оказалось, во всех отношениях лживой.

– Я сейчас имею в виду то время, когда вышла эта блядская книга «50 оттенков серого», наделавшая шума, который был абсолютно, опять же, проплачен агентами этой латентной потаскухи Эл Джеймс. Ещё большие потаскухи те, кто с пеной у рта вопил, доказывая, что книга эта якобы шедевр смелости и достоверности. Прям неонатурализм! Меня, правда, кое-что и позабавило, я говорю о задней стороне обложки, собственно, это единственное, что стоит читать в книге. Там были десятидолларовые отзывы от различных критиков и изданий, понятное дело, все чуть ли не оргазмирующие от восторга от книги. Но что самое интересное и что, повторюсь, единственное заслуживает внимания, так это фраза, сказанная будто бы анонимной читательницей на форуме поклонников романа. Там говорилось, что признаться в том, что ты смотришь порно – стыдно; а сказать, что ты читаешь «50 оттенков» – это даже почётно. Поняли, в чём соль?! Порно может быть почётным, но если облачено оно в красивую обёртку, а в данном случае обложку. Представляете себе уровень этого лицемерия? То есть смотреть порно – это дело извращенцев и скабрезных рукоблудов, а читать, значит, – дело охеренных интеллектуалов. Но не думайте, – уточняет мой друг, – что я противник эротики в книгах – я противник плохих книг, где эротика является излишней и пошлой, где эротика бессовестно эксплуатируется. Я так же отношусь и ко многим видеороликам, которые, кстати, и дискредитируют эротику неумелой постановкой и дилетантством, даже, наверное, извращением. Короче, коммерция.

Хотя о каком интеллекте может идти речь, если до сих пор великое множество людей уверует в экстрасенсов, знахарей и гадалок! И я уже не говорю о том, что многотысячную публику сейчас просто невозможно переубедить в том, что телевизионные ток-шоу – сугубая постановка с актёрами и заранее оговорённым сценарием.

Своей трилогией Джеймс лишь подтвердила правдивость легенды о том, что нашим благовоспитанным эмансипированным дамочкам порой сильно не хватает знатной дральни.

Возвращаясь к главной теме, он продолжает свою мысль:

– Теперь понимаете, – обращается он к писателю, – что не за горами то время, когда порно станет элитарным искусством, и уже тогда – и только тогда – постмодернизм достигнет своего пика.

Раньше святое и непристойное было тождественно, говорит он. Это потом, по прошествии лет, люди извратили суть любви до степени запрета. И, наверное, писатели и режиссёры, фон-триеры и джеймсы, не виноваты в том, что толпа повелась на их гнилую приманку. Виновата сама толпа, для которой слова «вагина» и «пенис» приобрели одновременно характер табу и характер сакральной мантры, от которой их и прёт и от которой они краснеют. Одновременно стыдятся и льнут… А рекламщики пользуются этим противоречием.

Эти тёти и дяди, потомки пуритан, – они хотят, чтобы искусство стало сахарным, до блевоты приторным, стерильным. Хотят вогнать искусство в жёсткие рамки, не разумея, что позиция постмодернизма, непререкаемой стилистики XXI века, и заключается в отсутствии каких бы то ни было рамок. Ограничение там одно – и то условное: фантазия того, кто этот постмодернизм делает: писатели, живописцы, кинематографисты и прочие.

Искусство перестало сеять светлое, доброе, вечное. Теперь оно сеет мрачное, озлобленное и неискоренимое.

Всё то, что копилось в людях на протяжении тысячелетий.

Постмодернизм – это плотина – нет – это поток, который эту плотину запретов прорвал, поток накипевшего злословия, поток горячей пены, кипяток, который подогревался многие годы, пока всё то, что нагнеталось и развивалось тайно внутри у сотен, не выхлестнулось в виде нынешнего искусства, смелого, безбашенного и истеричного. Шокирующего.

Мой друг смотрит, как девушка-актриса туже затягивает пояс махрового белого халата и идёт пить чай с оператором. Провожая её взглядом до импровизированной кухни, он говорит: