«В церкви она не отрываясь смотрела на Святого Духа и заметила, что он немножко РїРѕС…ож на попугая. Сходство это показалось ей разительным на эпинальском образке Крещения. Это был живой портрет Лулу с его пурпурными крылышками и изумрудным тельцем… Р
Птица-экзотика. Птица-анахронизм. Птица-одиночество. Птица-спасение… Впервые я прочитал о ней у Даниэля Дефо, в книге с хорошими иллюстрациями, чем-то напоминавшими знаменитые миниатюры Гюстава Доре к «Дон Кихоту». Поп-звезда XVIII-го века Робинзон (весь в шкурах, точно в свалявшихся после линчевания перьях) в то время был сервирован для меня Пятницей, календарем, козами и неутомимым пернатым собеседником — попугаем. Я и много лет спустя помнил восклицание хохлатой птицы, полное сострадания к своему хозяину: «Робин Крузо! Бедный Робин Крузо! Где ты, Робин Крузо? Где ты? Где ты был?» Эта ламентация на одной из страниц пробудила вынужденного островитянина от мертвого сна. Он «вскочил, дико озираясь кругом, и вдруг, подняв голову, увидел на ограде своего Попку…» И в самом деле, стоит оглянуться. 1719-й — год появления Робинзона. Все так заняты его историей, что никому, похоже, нет дела до его попугая. Вспоминают «предтечу» мистера Крейцнера (такова была настоящая фамилия отца Робинзона — ее уроженцу Бремена «по обыкновению» исковеркали англичане): за считанные месяцы до появления фантастического повествования Дефо, с комплектом точных и мелких, как в мастерской часовщика, деталей (где климат так хорош и подробен, что нигде в мире, увы, не существует), свет увидело иное жизнеописание, фактическое — «Рассказ о том, как Александр Селькирк прожил в одиночестве четыре года и четыре месяца на необитаемом острове». Ссылку на этот персонаж можно найти чуть ли не в любом предисловии к «Робинзону Крузо». «Этот Селькирк, — говорится, например, в одном, — шотландец по происхождению, существовал в действительности и был одно время моряком. После ссоры с капитаном корабля, на котором Селькирк совершал плавание, он был высажен на безлюдный остров Тихого океана, Хуан Фурнандес, у берегов Чили. Спустя четыре года и четыре месяца, он был подобран мореплавателем Вудсом Роджерсом в довольно жалком виде: одетый в козьи шкуры, он по внешности походил на зверя и настолько одичал, что почти разучился говорить. По возвращении в Англию, Селькирк возбудил живой интерес среди лондонцев; его посетил знаменитый публицист, Ричард Стиль, изложивший свои впечатления в журнале «Англичанин». Существует предание, впрочем, не очень достоверное, что его видел также Даниэль Дефо…» Ну действительно: до попугая ли? О птице, конечно, могли хотя б посплетничать чуть погодя. Но чуть погодя, а именно: в 1726 году, просвещенному — в первую очередь, англоязычному — народу стало вовсе не до того: этот «сумасшедший» декан собора Святого Патрика в Дублине, этот «гнусный» Джонатан Свифт, предлагавший бороться с голодом при помощи стряпни из ирландских младенцев, благословил на путешествие своего Гулливера. По книгам стали бродить и метаться «йеху» и «гуингмы», а у Марса с легкой руки автора «обнаружилось» два спутника (знаменательная проницательность мятежного декана: спутники откроют лишь в XIX-м веке). Ну и прочая и прочая… Птице-символу было отчего стушеваться… Однако история — двуликий Янус, смотрящий одновременно в прошлое и в будущее. И того, и другого у попугая оказалось вдосталь.
Эта переливчатая бестия — стоит копнуть поглубже — встречается уже в хрониках времен Александра Македонского. Как раз рулевой его флота Онезикрит и привез первых живых попугаев в Европу, обнаружив их, совсем ручных, у туземцев Индии. Попугаи были названы «александрийскими», и один вид это название впоследствии сохранил. Один из 328 ныне живущих и 19 — ископаемых в этом монолитном сообществе…
Между прочим, у греков способность попугаев говорить стала предметом философского диспута о том, существует ли разница между человеком и животным. Римлян же эти птицы покорили настолько, что это даже вызвало возмущение у некоторых особо ревнивых сограждан. Суровый цензор Марк Порций Катон как-то воскликнул на форуме: «О несчастный Рим! До каких времен мы дожили: на своих половинах женщины вскармливают собак, мужчины носят на руках попугаев». Их, впрочем, не только носили. Их держали в серебряных клетках, украшенных черепаховым панцирем и слоновой костью, а специальные наставники перво-наперво учили их произносить слово «Цезарь» — вроде как и верноподданнически, и с экономическим прицелом: говорящий попугай ценился порой выше раба.
В «1001-й ночи» Шахерезада наделяет попугая не только талантом говорить, но еще и наклонностями стукача.
Вот эпизод из многотрудной жизни пернатого полиглота, закончившейся для этого предшественника кардинала Меццофанти весьма плачевно.
