Продираясь сквозь кусты, она наконец выбралась из леса. Сильный ветер тут же подул ей в спину, поднял вихрь снега, пронесся над необъятной ширью степи. Все уцелели, и хан убит, но что-то все равно рвало душу. Последние годы прошли как кочевка по пустыне – привычно, своим чередом. А сейчас она будто стояла у реки, когда на другом берегу темнеет пустота. Это было ей знакомо. С тем же она столкнулась много лет назад, когда взяла малышку синли и сбежала. Та же река легла перед ней и когда Саткын пошел на службу к манапу. Но все ранее было мельче, проще. Что же теперь? Анда, кажется, давно понял, научился перескакивать через все более широкие реки. Оглядываясь далеко назад, она не увидела того, что было всегда близко. И оно ушло, осталось на том берегу. И назад уже не вернешься. Видимо, это и есть жизнь – степь с реками-жилами, лежащими поперек пути.
Жулдыз порывисто вытащила алдаспан, посмотрела на саблю у себя в руке. Кривые дедовские сабли ее племени. Лезвие словно все еще багровело от крови, пролитой во вражеском стане. Жулдыз не входила в число людей, не прощающих себе ошибок. Но в тот миг так противна сама себе стала, что она отвернулась от своего отражения на клинке. Преклонила колено, коснулась лезвия губами.
– Никогда тобой кровь не пролить – клянусь.
Мысленно она приняла еще одно решение – это будет последняя клятва в моей жизни.
Когда поднялась, услышала шаги. Это был Жуас.
– Не устал бегать за мной?
– А ты не устала убегать? – спросил он, смеясь в ответ.
– Я не убегала, – с досадой ответила она. – Воздухом подышать захотелось.
– А у нас что, не воздух – вода? – без обиды в голосе предположил Жуас.
– У вас не то, – рассеянно бросила Жулдыз. – Я не оскорбить тебя пытаюсь, не думай.
– Меня оскорбить тяжело, даже невозможно. Твой друг совсем проснулся – я это сказать пришел.
– Проснулся? Хорошо. Тогда я, наверно, поеду. Вы ведь дадите ему лошадь? Его конь сбежал, но он вернет – за это ручаюсь.
– Не в лошадях дело, – отмахнулся Жуас. – Хочешь совет? Останься.
– Зачем?
– Если уедешь, не узнаешь того, что он может сказать. А лишнее знание вреда не приносит. Обычно.
– Откуда ты взял, что у нас есть о чем говорить?
– Что я, слепец?
– Если так, то я, видимо, слепа как крот, – проворчала Жулдыз.
– Может быть, – развеселился Жуас. – Вы, степняки, в лесу слепнете и глохнете – враг подойдет, не заметите.
Впервые за долгое время Жулдыз улыбнулась, и трещина в душе начала затягиваться.
Анда полулежа сидел в постели. Осунувшееся лицо покрылось румянцем. Он коснулся раны и еле заметно дернулся. Когда тень от нее упала ему на лицо, опустил взгляд.
– Я прощения просить не стану, – тихо сказал он.
– Не проси. Неужели только сейчас в тебе гордость взыграла?
– Только сейчас? – переспросил анда.
– Не нашлось же ее у тебя, когда ты побежал лизать пятки врагу своего племени.
– Не говори так, анда, – поморщившись, попросил Саткын.
– Разве это не так? Ты предал меня – пускай. Но ты предал свой народ.
– От моего предательства им хуже не стало.
Она невесело рассмеялась.
– Не в том дело, стало им хуже или нет. Ты переступил в себе что-то, переметнулся к врагу. И теперь ты вернешься туда…
Жулдыз держалась от него на отдалении. Он, лежащий, в одной рубахе казался ей свысока таким маленьким.
– Я не хотел этого. – Его голос дрогнул. – Я не знал, что Каракчы – это ты.
Она молчала, и он продолжил:
– А потом я повел тебя длинным путем. Если бы ты созналась, тогда, когда я спросил, я бы…
– Сделал то же самое, – тихо закончила за него Жулдыз. – Брось, анда, я ведь знаю тебя. И ты знал, что я не сознаюсь. Ты лишь пытался оправдаться перед собой. Вот и все.
Он ничего не ответил. Знал, что это правда. Мягкий полумрак юрты отяжелел, камнем повис на них. Не глядя на него, не выдержав раздирающей тоски, Жулдыз села рядом.
– Ты сможешь забыть? – почти шепотом спросил анда.
Степняки отходчивые. Многие батыры начинали крепко дружить после ссоры. Но сейчас не то.
– Нет, анда. Раз наступивший на змею поостережется лезть в гору.
– Я – змея? – с горечью произнес Саткын.
Жулдыз запустила пальцы в волосы.
– Ты подрезал хвосты коням, анда, не я.
Обкорнать лошадям хвосты у кочевников значило закончить дружбу. Саткын знал это.
– Если так, зачем спасла меня? – он приподнялся, сдвинул брови, на переносице легла борозда.
– Я тебе уже говорила.
– Я всерьез.
Помедлив, она просто ответила:
– Я клялась, брат.
Не оборачиваясь, она встала.
– Прощай.
– Прощай, анда.
Когда полог за ней вновь закрыл проход, Саткын закрыл лицо руками.
На опушке Жулдыз вскочила на прискакавшую Буркит. Жуас закрывался от поднимающегося ветра.
– Спасибо за все.
– Мы еще увидимся. – Улыбнувшись, пообещал Жуас.
Она гикнула и лошадь понесла ее к сестре.
Лужи после растаявшего снега похлюпывали под сапогами. Сквозь слой разрыхлевшего льда прорвались цветы и травы, на редких деревьях проклюнулись почки. Безмятежное чириканье возвещало о том, что птицы вернулись. Буранная зима наконец истощилась, уступила весне.
