А Хрущ, шагая по тротуару в сторону Смольного, размышлял: Кристинка все сделает, потому что он явственно видел ее смертельный страх и ужас перед ним и его дружками, когда они в первый раз ворвались к ней. Кто может так бояться, из того можно веревки вить. В надежности Кристины убедил он и своих приятелей вместе с боссом. Весь этот месяц следил за ней, ходил по пятам на улицу Рылеева, где ее НПО, возвращался к дому на Суворовском проспекте после шести вечера. Конечно, она его не видела. Кореш на Некрасовском телефонном узле прослушивал ее телефон — никаких подозрительных звонков за весь месяц! И Ломов поверил, что Кристина Васильева в его руках. Да что Кристина! Они умели заставить дрожать от страха как осенний лист на ветру и крепких на вид мужчин с тугой мошной, счетами в банках! Богатые за красивую жизнь еще больше держатся, чем бедные… Впрочем, с бедными они дел не имели. Бедные — это выброшенное за борт жизни быдло, которое медленно умирает от нищеты, болезней и голода. Ему, Хрущу, было противно видеть мужчин и женщин, ковыряющихся по утрам в металлических мусорных баках. «Сильные, здоровые — выживаю, больные, слабые — умирают!» — вот девиз их банды. Или, как они себя называют, питерской группировки. Так называют себя многие, это и хорошо: попробуй найти среди всех этих группировок их немногочисленную — всего-то двадцать человек — банду! Немного их по сравнению с другими, но «командиры» имеют отдельные квартиры, приличные иномарки да и «зелененьких» у каждого в заначке достаточно, чтобы прибарахлиться, слетать на Канары или Лазурный берег, поиграть в казино или на ипподроме… Все плачут, клянут жизнь, а он, Хрущ, чувствует себя в этой жизни как рыба в воде. Идет он по Невскому, смотрит на прохожих и знает, что любого, если захочет, может взять за горло, почувствовать его страх, потребовать в обмен за жизнь, которой он распоряжается, все что угодно… Весь Санкт-Петербург превратился для него в один гигантский ринг, где победителем и чемпионом чувствовал себя он, Мишка Ломов!..
Листая личные дела работников «Аиста», Князем часто вспоминал голос за кадром из «Семнадцати мгновений весны», когда Ефим Капелян зачитывал выдержки из характеристик высокопоставленных гитлеровцев. И в наших отделах кадров почти все личные дела сотрудников учреждений были похожи одно на другое: «Не был, не имел, не состоял...» Ну, еще были вписаны благодарности, взыскания, переводы из одного цеха в другой. Смешно было бы искать в номерном, бывшем оборонном НИИ человека с подмоченной репутацией или уголовным прошлым! А состав работников у Иванова почти не изменился с тех пор, как НИИ был переименован в «Аиста». Вот уволенных было много. Став единовластным хозяином предприятия, Иван Иванова вскоре избавился более чем от половины ненужных ему работников. Раньше парторганизация, профсоюз защищали лентяев, пьяниц, прогульщиков, а теперь защищать их стало некому. Остались лишь нужные, способные люди, дорожащие своей работой... И как же среди них искать предателя? Но кто-то же положил на стол генеральному директору гнусное послание? Причем незапечатанное, таким образом, сам мог прочесть его, а значит, был заодно с вымогателями.
Пять папок отобрал Артур, направляясь к Иванову в кабинет. До этого он побеседовал с каждым из этих показавшихся ему подозрительными людей. Интуиция подсказывала, что они ни при чем. Директор полистал личные дела, пожал широкими плечами:
— Я верю этим людям, — он потер широкой ладонью чисто выбритый подбородок. А что тебя заставило заподозрить именно их?
— Селиванов любит выпить, а пьющий человек может запросто попасть в какую-нибудь историю. Предположим, возвращался домой из ресторана, на него напали, возможно, похитили. Под угрозой пыток и смерти заставили сделать то, что им нужно. И уж конечно держать язык за зубами.
— Павел Семенович пришел бы ко мне, — уверенно заявил Иванов. — Это наш лучший фрезеровщик. Раньше мог пойти в ресторан, а теперь вряд ли. Дорожит своим местом, да и знает, что в рестораны теперь трудовой народ не ходит. И дорого, и опасно.
