— Как осмелели, стервятницы! — сказал Ломов. — Никого не боятся. А голубей стало в городе меньше. Ты заметила? Их вонючие бомжи отлавливают и жрут.
— Я на ворон и голубей не смотрю, Мишенька, — сказала Примакова, ногой открывая дверь дома.
«Эх, Нинка! — с тоской подумал Михаил, уж в который раз за сегодняшний день вспомнив Кристину. — Лучше бы ты поменьше раскрывала свой ротик на улице... Вот в постели — это другое дело!» — и, не удержавшись, хмыкнул.
— Ты чего? — подозрительно взглянула на него Нинка, уже поднявшаяся на несколько ступенек.
— Да вспомнил этого... твоего вшивого Курка.
— Сколько раз тебе говорить, что он не мой! Когда ты его в тот раз вырубил и вышвырнул на лестничную площадку, он перестал, слабак, для меня существовать. Пришел нынче в магазин — я тебе побежала звонить, а он — за мной...
— Что о нем толковать? — пожал плечами Михаил. — Был Курок и нет Курка. Мои парни вправят ему выбитую челюсть на место, а тебя он будет за версту обходить, если ему ноги из задницы не выдернут...
— С кем я связалась? — вздохнула Ниночка, резво поднимаясь по железобетонным стершимся ступенькам и вертя попкой перед глазами Хруща. — Кругом воры, хулиганы, бандиты, убийцы! А куда же подевались в нашей стране честные, порядочные люди?..
Артур с Кристиной возвращались с выставки Ильи Глазунова. Монументальные полотна отца и сына Глазуновых произвели на них сильное впечатление, да и картины других молодых художников — учеников метра — понравились. Народу было не так уж и много, так что они могли без всякой спешки побродить по залам. Князеву и раньше нравился цикл картин Глазунова на исторические темы, нравились ему и иллюстрации к романам Достоевского. У него дома стояли два-три альбома с репродукциями картин Ильи Глазунова.
Идея посетить выставку на площади Искусств принадлежала Кристине. Побывавшие на ней ранее программистки из «Аиста» несколько дней толковали о картинах известного художника и его учеников.
— Ты обратил внимание, что, кроме картин сына Глазунова — Ивана, выставлены работы дочери или внучки? — сказала Кристина. — Неужели талант родителей продолжается в детях?
— Я слышал и другое: природа, сотворив гения, продолжительное время отдыхает на его потомстве, — усмехнулся Артур. — Возьми родословные Пушкина, Толстого, Достоевского. Никто из многочисленных родичей не был отмечен творческим талантом.
— А Дюма и его сын? — возразила Кристина.
— Значит, не бывает правил без исключений.
— В прошлом году я была на выставке молодых современных художников, — стала рассказывать Кристина. — Кого только там не выставили: кубистов, формалистов, неоимпрессионистов! И не было ни одной картины, чтобы оставила по себе память, как полотна Глазунова, а сколько восторженных статей появилось в петербургской прессе! Но ведь это бездарная мазня, Артур! Или нас за дураков считают, выдавая эту дикую халтуру за настоящее искусство, или... или я чего-то недопонимаю?
— Ляпать пригоршнями краски с палитры на холст и малярной кистью размазывать, конечно, легче, чем выписывать пейзажи, лица, детали, как это делают Глазунов и его ученики, — ответил Князев. — Я не только не понимаю формалистов, но и не принимаю. Мне противно видеть эту мазню. Даже из всех прошлых модернистов я более-менее признаю лишь знаменитых французов — Дега, Ренуара, Тулуза де Лотрека, Ван Гога. Нравится Сальвадор Дали — этот хоть и создает невиданных чудовищ, но делает это с исключительным мастерством, недоступным ремесленникам и эпигонам.
— Дали? — покачала головой Кристина. — Он нравится тебе потому, что ты увлекаешься фантастикой. Я думаю, он смог бы гениально проиллюстрировать любой роман Стивена Кинга.
— Кинг, как писатель, мелковат для Дали, — возразил Артур.
День стоял на редкость солнечный для ноября. Они пересекли Невский и через арку Главного штаба вышли на освещенную полуденным солнцем Дворцовую площадь. Пользуясь погожим днем, здесь щелкали фотоаппаратами многочисленные туристы. Красивые фирменные автобусы с тонированными окнами дожидались их на стоянке. Покрытые патиной бронзовые скульптуры на крыше Зимнего дворца, казалось, помолодели под лучами холодного ноябрьского солнца.
А на Миллионной улице они стали свидетелями ныне обычной в Санкт-Петербурге сценки: мимо них резво пробежал худощавый черноволосый парень в кожаной куртке и синих кроссовках, нарочито толкнул плечом солидного немолодого мужчину, прилично одетого, с дипломатом в руке, и, не оглядываясь, побежал дальше, у арки круто свернул во двор и исчез, а на тротуаре остался пухлый желтый бумажник, который тут же поднял похожий на первого молодой мужчина, тоже в кожаной куртке, и тоже черноволосый и черноглазый. Поднял, пощупал и стал его совать под нос прохожему с дипломатом, говоря при этом с сильным южным акцентом:
— Посмотреть надо, что там? Уронил или бросил чалвек? Давайте посмотрим? Вроде бы доллары? Зачем мне одному? Вы тоже видели? Поделим, дорогой?
