Всю вторую половину дня и весь вечер вторника, 29 мая, весть о грядущем событии распространялась по окрестностям, и в Руан начали стекаться жители сел, желавшие видеть казнь; всякий, кто мог доказать свое сочувствие англичанам и получить пропуск, стремился в город. Улицы наполнились народом, возбуждение росло. И опять можно было подметить то, что многократно проявлялось и раньше: многие крестьяне в глубине сердца жалели Жанну. Это сочувствие становилось заметным всякий раз, когда ей грозила большая опасность; так было и теперь – стоило взглянуть на многочисленные лица, отмеченные немой скорбью.
В среду рано утром Мартин Ладвеню был послан к Жанне вместе с другим монахом, чтобы приготовить ее к смерти; Маншон и я сопровождали их. Для меня это было жестокое испытание. Мы шли по сумрачным коридорам, сворачивали то направо, то налево и проникали все глубже и глубже в эту огромную каменную твердыню.
Наконец мы стояли перед Жанной. Но она не заметила нас. Сложив руки на коленях и опустив голову, она сидела, погруженная в свои мысли, и ее лицо выражало беспредельную грусть. Нельзя было отгадать, о чем она думает. О своей ли отчизне, о мирных лугах, о друзьях ли, которых ей не суждено больше увидеть? О тех ли несправедливостях и жестокостях, которыми она была окружена? О своем ли одиночестве или о смерти? О той смерти, к которой она стремилась и которая была так близка? Или о том, какая смерть ждет ее? Лишь бы не о последнем! Ибо она страшилась только одного рода смерти, и эта смерть была в ее глазах несказанно ужасна. Я думал, боязнь такой смерти была в ней столь сильна, что она напряжением своей могучей воли отгоняла от себя эту мысль, и верила, и надеялась, что Бог сжалится над ней и пошлет ей более мирную кончину. И можно было предполагать, что принесенное нами известие поразит ее как совершенно неожиданное.
Некоторое время мы стояли молча, но она по-прежнему не замечала нас, погруженная в свои печальные думы. Немного погодя Мартин Ладвеню мягко произнес:
– Жанна.
Тогда она подняла на нас глаза, вздрогнула слегка и, слабо улыбнувшись, сказала:
– Говорите. Вы принесли мне известие?
– Да, бедное дитя мое. Мужайся. Думаешь ли ты, что у тебя хватит сил выслушать?
– Да, – тихо ответила она и опять опустила голову.
– Я пришел, чтобы напутствовать тебя перед смертью.
Легкая дрожь пробежала по ее изнуренному телу. Наступило краткое молчание. Среди тишины мы слышали собственное дыхание. Потом Жанна сказала тем же тихим голосом:
– Когда это произойдет?
Издалека донеслись удары похоронного колокола.
– Теперь. Времени осталось немного.
Опять легкий трепет.
– Так скоро… ах, это слишком скоро!
Воцарилось продолжительное безмолвие, колеблемое гуденьем далекого колокола. Неподвижно стояли мы и прислушивались. Наконец молчание было прервано.
– Какая смерть ждет меня?
– Костер!
– О, я так и знала, я так и знала!
Она вскочила с места, как безумная, вцепилась руками в волосы и начала судорожно рыдать, плакать, скорбеть, и она обращалась то к одному из нас, то к другому и с мольбой всматривалась в наши лица, как будто она надеялась найти в нас друзей и спасителей. Бедняжка, она сама никому не отказывала в дружбе и в помощи, – даже раненому врагу на поле битвы.
– О, как жестоко со мной поступили! И неужели мое непорочное тело сегодня же сделается добычей огня и превратится в пепел? Ах, скорее согласилась бы я семь раз положить голову под секиру палача, чем быть обреченной на такую мучительную смерть! Когда я изъявила покорность, то мне обещали церковное заточение; и если бы меня отправили туда, а не оставили во власти моих врагов, то я спаслась бы от этой ужасной судьбы. О, я взываю к Господу, к Вечному Судье, – да узрит Он, как несправедливо поступили со мной!
Ни один из монахов не мог оставаться спокойным. Они отвернулись, слезы текли по их щекам. В одно мгновенье я бросился на колени, к ногам Жанны. Она тотчас заметила опасность, которой я себя подвергал, и прошептала мне на ухо: «Вставай! Будь осторожнее, добрая душа! Ну вот… Да благословит тебя Господь на всю жизнь!» И я ощутил быстрое рукопожатие. Последняя человеческая рука, к которой Жанна прикоснулась перед смертью, была моя. Никто этого не видел; историки об этом не знают и не рассказывают, но я говорю вам святую правду. В следующее мгновенье Жанна увидела приближающегося Кошона; она выступила вперед и, остановившись перед ним, сказала:
– Епископ, из-за вас я умираю.
Он не был пристыжен или взволнован, но ответил ей невозмутимо:
– Будь терпелива, Жанна. Ты умираешь потому, что, не сдержав обета, вернулась к своим прегрешениям.
– Горе мне! – сказала она. – Если бы вы отправили меня в церковную тюрьму и дали мне справедливых и благопристойных тюремщиц, как обещали, то ничего этого не случилось бы. И за это вам придется отвечать перед Богом!
Кошон не устоял, его спокойная самоуверенность несколько омрачилась, и, повернувшись, он покинул келью.
