Вы сами легко согласитесь с тем, что теперь у нас действительно было о чем поговорить. Нападение на нашу деревушку казалось нам самым важным происшествием из всех, ибо, хотя наши темные крестьяне и воображали, что они понимают грандиозность мировых событий, едва доходивших до их умов, в действительности же они ничего не понимали. Один маленький факт, видимый глазу и испытанный ими на самих себе, сразу стал для них важнее любого отдаленного события мировой истории, о котором они знали лишь понаслышке. Теперь мне смешно вспоминать, как рассуждали в то время наши старики. Они возмущались до глубины души.
– Да-а, – говорил старый Жак д'Арк, – странные дела творятся на белом свете! Нужно поставить об этом в известность короля. Пора ему очнуться от лени и взяться за дело.
Он имел в виду нашего молодого, лишенного престола короля, преследуемого изгнанника, Карла VII.
– Ты говоришь истинную правду, – подхватил мэр. – Короля нужно поставить в известность, и немедля. Постыдно допускать такие вещи. Ведь мы не можем спокойно спать в своих постелях, а он там живет припеваючи. Надо, чтобы все узнали об этом, пусть вся Франция узнает!
Слушая их, можно было подумать, что все предшествовавшие десятки тысяч случаев грабежей и поджогов по всей Франции – сущие небылицы, и только один этот факт действительно имел место. Оно и всегда так: чужую беду пальцем разведу, а вот когда сам в беде, тогда зови на помощь короля, – дескать, спасай!
О происшествии было много толков и среди нас, молодежи. Присматривая за стадами, мы не умолкали ни на минуту. Теперь и мы начинали осознавать свое значение: мне уже исполнилось восемнадцать лет, а другие были и того старше – кто года на два, кто на три, а кто и на четыре. Мы уже считали себя вполне взрослыми.
Однажды Паладин принялся резко осуждать патриотически настроенных французских генералов:
– Посмотрите на Дюнуа {11}, бастарда Орлеанского, – а еще генерал! Поставьте меня на его место хоть на одну минуту. Не ваше дело, что я предприму, не мне об этом говорить. Для болтовни у меня не приспособлен язык, я люблю действовать. Пусть болтают другие. Но если бы я был на месте Дюнуа, все пошло бы по-иному. Или посмотрите на Сентрайля {12} – тьфу! Или на этого бахвала Ла Гира {13} – тоже мне генералы!
Такие развязные отзывы о великих людях всех нас возмутили, – все эти заслуженные воины казались нам чуть ли не полубогами. В нашем воображении они вставали во всем своем блеске, загадочными и могущественными, величественными и храбрыми, и для нас было ужасно неприятно, когда о них судят, как о простых смертных, подвергая их действия несправедливой критике. Лицо Жанны вспыхнуло от возмущения, и она сказала:
– Не понимаю, как можно так непочтительно говорить о таких великих людях. Ведь они – опора Франции; они держат ее на своих плечах и проливают за нее свою кровь. Что касается меня, то я сочла бы за великую честь хоть мельком, хоть издали взглянуть на них. Мне кажется, я даже недостойна приблизиться к ним.
Паладин на мгновение смутился, заметив по лицам окружающих, что Жанна выразила общее мнение, но, не желая отступать, он опять взялся за критику. Тогда Жан, брат Жанны, сказал:
– Если тебе не нравятся действия наших генералов, то почему ты не идешь сам на войну, чтобы показать, как нужно действовать? Ты ведь только болтаешь, что пойдешь на войну, а на деле и не собираешься.
– Послушай, – возразил Паладин, – говорить легко. Сейчас я объясню, почему я пребываю в бездействии, которое, как известно, противно моей натуре. Я не иду на войну потому, что я не дворянин. В этом вся причина. Что может сделать простой солдат в такой борьбе? Ровно ничего. А до офицерского чина ему выслужиться не дадут. Если бы я был дворянином, разве я оставался бы здесь? Ни минуты! Я мог бы спасти Францию. Вы смеетесь? Но я знаю, что скрывается во мне, что заключено в голове под этой крестьянской шапкой. Я мог бы спасти Францию и готов взяться за дело хоть сейчас, но при иных условиях. Если я нужен, пусть пошлют за мной, а не хотят – пусть справляются сами. Я не отправлюсь иначе как в чине офицера.
– Увы! Бедная Франция! Погибла Франция! – насмешливо сказал Пьер д'Арк.
– Вот ты подтруниваешь над другими, а почему же сам не идешь на войну, Пьер д'Арк?
– О, ведь и за мною не присылали. Во мне ровно столько же дворянской крови, сколько и в тебе. А все-таки я пойду, – обещаю, что пойду. Я пойду рядовым под твоим началом, когда за тобою пришлют.
Все рассмеялись, и Кузнечик заметил:
– Так скоро? В таком случае начинайте собираться. Кто знает, – лет через пять могут прислать! Да, по-моему, раньше чем через пять лет вы не пойдете.
– Он пойдет раньше, – промолвила вдруг Жанна. Голос ее прозвучал задумчиво и тихо, но все его слышали.
– Откуда ты знаешь, Жанна? – удивленно спросил Кузнечик, но в это время вмешался Жан д'Арк.
– Я тоже хочу пойти на войну, – заявил он, – но я еще слишком молод. Мне придется подождать. Пока пришлют за Паладином, я успею подрасти, и мы пойдем вместе.
– Нет, – сказала Жанна, – он пойдет вместе с Пьером.
