Она услышала треск горящих поленьев, и забота о спасении ближнего, стоявшего на опасном месте, вытеснила остальные мысли. То был брат Изамбар. Она передала ему крест и просила поднять его кверху и держать перед ее глазами, чтобы она могла черпать надежду и утешение, пока не войдет в царство вечного мира. Она заставила его отстраниться от огня. После того она успокоилась и сказала:
— Теперь держите распятие перед моими глазами, до самого конца.
Но Кошон, этот человек, не знавший стыда, постарался отравить ее предсмертные минуты. Он подошел к ней — черная, преступная душа! — и крикнул:
— В последний раз предлагаю тебе, Жанна, — покайся и заслужи прощение Господа!
— Из-за тебя я умираю, — ответила она, и это были последние ее слова, обращенные к жителю земли.
Черный дым, из которого вырывались красные огненные языки, окутал ее густым облаком и скрыл из глаз. И из середины этого мрака доносилась ее звучная, красноречивая молитва; а когда ветер на мгновение слегка рассеивал тучу дыма, то можно было смутно разглядеть обращенное к небу лицо и шевелящиеся уста. Наконец прорвалась кверху благодетельная волна огненной стихии, и никто больше не видел этого лица, этого стройного тела. И голос смолк.
Да, она ушла от нас, — Жанна д'Арк! Как немного слов нужно, чтобы поведать нам, что наш роскошный мир опустел, обнищал!
Жак, брат Жанны, умер во время великого руанского суда. Сбылось все, предреченное Жанной на лугу, в тот день, когда она сказала, что мы, остальные, пойдем на войну.
Ее бедный старый отец не мог пережить известия о ее мученической кончине — сердце его не выдержало.
Матери Жанны была назначена пенсия от города Орлеана, и она прожила еще долго, пользуясь этим пособием. Через двадцать четыре года после смерти своей знаменитой дочери она совершила путешествие в Париж зимой и присутствовала на открытии совещания в соборе Парижской Богоматери — то был первый шаг к Восстановлению. Париж был переполнен народом, собравшимся со всех концов Франции; и они спешили взглянуть на почтенную старушку, и нельзя было не умилиться, созерцая, с каким благоговением растроганная толпа расступается перед ней, идущей в собор, где ее ожидали великие почести.
Коснусь теперь Суда Восстановления. Жанна венчала короля в Реймсе. Вместо награды он предоставил врагам затравить ее насмерть, а сам не сделал ни единой попытки спасти ее. В продолжение следующих двадцати трех лет он был равнодушен к ее памяти; равнодушен к клейму осуждения, которым попы запятнали ее доброе имя, мстя за все, что она сделала для спасения его самого и его державы; равнодушен к тому, что Франция устыдилась своего позора и начала мечтать о восстановлении доброй славы Освободительницы. Все это время он был равнодушен. Потом он вдруг переменил образ мыслей и начал сам требовать, чтобы бедной Жанне была оказана справедливость. Почему это? Почувствовал ли он наконец благодарность? Или угрызения совести подступили к его жестокому сердцу? Нет, он исходил из более ценных соображений — ценных в глазах таких людей, как он. Дело в том, что к этому времени, когда англичане были окончательно вытеснены из Франции, они начали поговаривать, что король получил свою корону благодаря женщине, которую церковный суд признал сообщницей Сатаны и сжег на костре как колдунью; а потому, можно ли считать его настоящим, правомочным королем? Конечно, нет. Никакой народ не позволил бы такому королю оставаться на престоле.
Надо было приниматься за дело, и король больше не медлил. Вот почему Карл VII начал вдруг заботиться об оказании справедливости своей благодетельнице.
Он обратился к Папе; Папа назначил коллегию богословов и поручил ей ознакомиться с событиями жизни Жанны и сообщить свое заключение. Коллегия заседала в Париже, в Домреми, в Руане, в Орлеане и в других местах и в течение нескольких месяцев трудилась над этой задачей. Были исследованы отчеты суда над Жанной; были допрошены и Бастард Орлеанский, и герцог Алансонский, и д'Олон, и Пакерель, и Курсель, и Изамбар де ла Пьер, и Маншон, и я, и многие другие, чьи имена знакомы вам по моим рассказам; кроме того, были вызваны больше ста свидетелей, чьи имена вам не столь знакомы: друзья Жанны из Домреми, Вокулера, Орлеана и других мест, — и многие судьи и иные очевидцы Руанского суда, отречения и мученичества. И после такого всестороннего исследования личность Жанны, как и ее жизнь, была признана безупречной, непорочной, и этот приговор был занесен в отчет как вековечный памятник.
Приятно было слушать, когда герцог Алансон восхвалял военные дарования Жанны и когда Бастард красноречиво подтверждал этот хвалебный отзыв и затем начинал рассказывать, как кротка и добра была Жанна и сколько в ней было огня, стремительности, веселого лукавства, нежности, сострадания — всего чистого, благородного и прекрасного. Своим описанием он воскресил ее, и мое сердце болезненно сжалось.
