Мне было стыдно за него. А между тем я был несправедлив, потому что не мог же он за несколько недель узнать эту дивную девушку, когда даже мы, воображавшие, что нам известна вся ее жизнь, ежедневно видели выплывающие из облаков новые высоты ее души, о существовании коих мы до того времени и не подозревали. Но так уж мы все устроены: если мы что-нибудь знаем, то мы презираем тех людей, которым не случилось узнать того же. И мне стыдно было за этих придворных, которые облизывались, завидуя счастью Жанны; но ведь и они знали ее не лучше, чем сам король. Краска залила щеки Жанны при мысли, что она трудилась на пользу отечества якобы ради награды; и она опустила голову, стараясь скрыть лицо, как бывает со всеми девушками в минуту смущения. Никто не знает, почему это так, но чем более они краснеют, тем труднее им побороть свое замешательство и тем тягостнее для них взоры окружающих. Король значительно ухудшил дело тем, что обратил на Жанну всеобщее внимание, а ведь для вспыхнувшей от смущения девушки нет ничего мучительнее; этим можно довести девушку даже до слез, если она так же молода, как была молода Жанна, и если кругом стоит толпа незнакомых людей. Причина этого известна лишь Богу, от людей она скрыта. Я бы на ее месте, кажется, скорей чихнул, чем покраснел. Впрочем, рассуждения эти несущественны; буду продолжать, о чем начал. Король сказал какую-то шутку по поводу ее внезапного румянца, и тут уж лицо ее окончательно запылало. Он тогда раскаялся в своем поступке и, желая успокоить ее, сказал, что румянец ей очень к лицу и что ей нечего смущаться; конечно, после этих слов она зарделась еще пуще, и теперь даже собачонка могла заметить, как она покраснела; слезы брызнули у Жанны из глаз. Я заранее был уверен, что это случится.
Король пришел в замешательство и, видя, что дело можно поправить лишь переменой разговора, повел изысканно любезные речи о взятии Жанной Туреллей; и когда она несколько успокоилась, он снова упомянул о награде и настойчиво просил, чтобы она сама сделала выбор. Все прислушивались с напряженным любопытством, желая узнать, чего она потребует, но когда раздался ее ответ, то по их лицам было видно, что они не того ожидали.
— О, дорогой и благородный дофин, у меня есть одно желание… только одно! Если бы…
— Не бойтесь, дитя мое, назовите, какое именно.
— Я желаю, чтобы вы не медлили больше ни единого дня. Моя армия велика и отважна и горячо стремится довести свое дело до конца. Идите со мною в Реймс и примите свой венец.
Видно было, как король съежился в своем мишурном наряде.
— В Реймс… О, это невозможно, генерал мой!
Неужели то были лица французов? Ни одно из них не озарилось сочувствием смелым намерением девушки; напротив, — было видно, что отказ короля всеми одобрялся. Променять эту шелковую праздность на суровую обстановку войны? Ни один из ленивых щеголей не согласился бы на это. Они предлагали друг другу драгоценные бонбоньерки [7] и шепотом восхваляли житейскую мудрость главного празднолюбца. Жанна продолжала уговаривать короля:
— Ах, прошу вас, не пренебрегайте столь удобной минутой. Все благоприятствует нам — все решительно. Обстоятельства как будто нарочно сложились в нашу пользу. Победа воодушевила наши войска, тогда как англичане удручены неудачей. Настроение изменится, если затянуть дело. Видя, что мы не решаемся воспользоваться выгодой положения, солдаты наши начнут недоумевать, сомневаться и робеть, а англичане начнут недоумевать, приобретать уверенность и воспрянут духом. Теперь — самая пора; умоляю, соберемтесь в путь!
Король покачал головою, а ла Тремуйль, будучи спрошен, не замедлил преподать совет:
— Государь, голос благоразумия должен предостеречь вас от этого. Вспомните об английских крепостях на Луаре; вспомните о тех укреплениях, которые лежат между нами и Реймсом!
Он хотел продолжать, но Жанна, повернувшись к нему, прервала его речь:
— Если мы промедлим, то англичане успеют утвердиться и прислать новые войска на подмогу. Послужит ли это нам на пользу?
— Ну… нет.
— В таком случае, что предложите вы? Как, по вашему мнению, надлежит нам действовать?
— Мой совет — ждать.
— Ждать — чего?
Министр пришел в замешательство, так как он не мог привести ни одного разумного довода. К тому же он не привык отвечать на такие вопросы в присутствии толпы людей. И он произнес с раздражением:
— Государственные дела не должны служить предметом всенародного обсуждения.
Жанна сказала невозмутимо:
— Прошу извинить меня. Я вторгнулась в эту область по неведению. Я ведь не знала, что дела, связанные с вашей правительственной должностью, являются делами государственными.
Министр поднял брови в знак комического удивления и сказал с оттенком сарказма:
— Я — главный министр короля, и несмотря на это вам показалось, что связанные с моей должностью дела не принадлежат к делам государственным? Объясните, пожалуйста, каким же образом?
Жанна ответила равнодушно:
— Ведь нет государства.
— Нет государства!
