— Вы должны смотреть за ним, дорогая, и охранять его, и вернуть его мне здоровым и невредимым. Я этого требую. Я не отпущу вас, пока вы мне не обещаете.
Жанна сказала:
— Обещаю вам это от всего сердца. Это не праздные слова: я
Герцогиня не была в силах ответить: она лишь поцеловала Жанну в лоб, и они расстались.
Отправились мы 6-го, и первый привал сделали в Роморантене, а 9 июня Жанна торжественно вступила в Орлеан; она проезжала под триумфальными арками, встречаемая громом приветственных пушек и колыханьем бесчисленных флагов. Весь штаб сопровождал ее, поражая зрителей роскошью и блеском своих костюмов; тут были: герцог д'Алансон, Бастард Орлеанский, сэр де Буссак — маршал Франции, монсиньор де Гравиль — начальник стрелков, сэр де Кулан — адмирал Франции, Амбруаз де Лорэ, Этьен де Виньоль, по прозванию Ла Гир, Готье де Брюсак и многие другие.
То был великий день: обычные возгласы приветствий, многолюдные толпы, стремление взглянуть на Жанну… Но наконец мы пробрались к нашему прежнему жилищу, и я видел, как старый Буше, и его жена, и милая Катерина обнимали Жанну и целовали ее… а сердце мое болело! Ведь я сумел бы лучше и дольше всех целовать Катерину, однако я, так страстно желавший этого, остался непризнанным. Ах, как она была прекрасна и мила! Я полюбил ее с первого же дня нашей встречи, и с тех пор она — моя святыня. Шестьдесят три года я ношу в своем сердце ее образ — одинокий образ, никем не замененный; и я теперь так стар, так стар! Но этот образ по-прежнему молод, свеж и весел, по-прежнему мил, очарователен, чист и божествен, как и в тот день, когда он поселился в моем сердце, принеся с собой мир и благословение… ибо он не постарел ни на один день!
На этот раз, как и раньше, король, расставаясь с полководцами, отдал им приказание: «Ничего не предпринимайте без согласия Девы». И на этот раз приказание было исполнено и не нарушалось во все время великой луарской кампании.
Это была перемена! Это было нечто новое, идущее вразрез с традицией! Вы видите, что в каких-нибудь десять дней эта девочка заставила уважать себя как главнокомандующего. То была победа над людским сомнением и подозрительностью, завоевание всеобщего доверия, — чего на протяжении тридцати лет не мог добиться ни один из ветеранов, составлявших теперь ее штаб. Помните, когда ей было шестнадцать лет и она сама выступила в качестве своего защитника на грозном судилище, то старый судья отозвался о ней как о «дивном ребенке»? И, как видите, он не ошибся.
Эти старые воины уже не собирались сеять рознь и действовали согласованно; в этом было великое преимущество. Но в то же время среди них были еще такие, которых пугала новая, смелая тактика Жанны и которые желали бы идти иным путем. Вот почему 10-го числа, пока Жанна, не щадя своих сил, строила планы и отдавала приказ за приказом, среди некоторой части полководцев опять начались те же совещания, козни и заговоры.
После полудня они собрались на свой военный совет и, поджидая Жанну, обсуждали положение. Совещание это не попало в историю; но я был там и расскажу вам все; я знаю, что вы поверите мне, так как я пишу не для того, чтобы развлекать вас праздным вымыслом.
Готье де Брюсак выступил от лица трусливой партии; а Жанну решительно поддерживали д'Алансон, Бастард, Ла Гир, адмирал Франции, маршал де Буссак и, в сущности, все остальные главные полководцы.
Де Брюсак сослался на то, что создались крайне тяжелые для нас условия; что Жаржо — первая из лежащих на нашем пути крепостей — представляет собой непреступную твердыню; что могучие стены ее покрыты щетиной копий; что там засели семь тысяч наилучших английских ветеранов, во главе которых стоят великий граф Суффольк и его грозные братья — Александр и Джон де ла Поль. По его мнению, намерение Жанны взять приступом подобную крепость — неосуществимо по своей крайней опрометчивости и чрезмерной смелости, и Жанну необходимо убедить отказаться от этой мысли, объяснив ей все преимущества и безопасность правильной осады. Он находит, что этот новый, неистовый способ швырянья людьми на неприступные каменные стены, идущий вразрез с установленными законами и обычаями войны, есть нечто иное…
Но он не договорил. Ла Гир тряхнул султаном своего шлема и вскричал:
— Ей-богу, она свое ремесло знает, и нечему ее учить!
И прежде чем он успел сказать еще что-нибудь, д'Алансон, Бастард Орлеанский и человек пять других вскочили со своих мест и заговорили разом, громогласно негодуя на тех людей, которые тайно или явно продолжают не доверять мудрости главнокомандующего. После того, как они высказали весь свой гнев, Ла Гир улучил минуту и снова заговорил:
