Если Дух есть Мать, то путь второго человечества, нашего, обратен пути первого: уже не от Матери к Сыну, а от Сына к Матери – Духу.
Вся религия Жанны – религия Духа – Матери.
Черный камень, бэтиль (что значит по-еврейски: «Дом Божий»), почитался с незапамятной древности и в Пью-Велейском святилище Черной Девы, Матери Божьей.[86]
«Смысл его темен», ratio in oscuro, – говорит Тацит о пафосском бэтиле, черном, гладком, конусообразном камне – аэролите, «подобном ристалищной мете», посвященном Афродите Урании.[87] Если бы Тацит вспомнил, что на таком же точно камне, привезенном из Пергама на Палатин в 205 году, во время нашествия Ганнибала, основано все величие Рима, он, может быть, понял бы кое-что в «темном смысле» бэтиля. Мог бы ему объяснить этот смысл и св. Климент Александрийский, посвященный, до своего обращения в христианство, в мистерии бога-богини, Кибелы-Аттиса: конус бэтиля – небесный знак земного пола. Эти черные, обугленные, небесным огнем опаленные, камни-аэролиты суть «семена Божьего сева».
В Библосе, Пафосе, Амафонте, Эдессе и других «священных городах», «иераполях», языческой древности, так же как в Пью-Велейском святилище Девы Марии, бог-богиня, Сын-Мать, заключены в одном бэтиле, «Мужеженском», arsênothelys.[88] Что это значит? Лучше всего отвечает на этот вопрос Гераклит: «Льнет природа не к подобному, а к противоположному и рождает из него некое созвучие, гармонию». – «Из взаимно противоположного (возникает) прекраснейшая гармония». – «Так сочетала природа мужское с женским и первичное установила согласие с помощью противоположностей». – «Все противоположности – в Боге».[89]
На тот же вопрос отвечает и «не записанное» в Евангелии слово Господне, Agraphon:
Царство Божие наступит тогда, когда два будут одно… Мужское будет, как женское, и не будет ни мужского, ни женского.[90]
«Ты прекраснее сынов человеческих» (Пс. 45, 3). Чем же красота Его больше всех красот мира? Тем, что она ни мужская, ни женская, но «сочетание мужского и женского в прекраснейшую гармонию». Он в Ней, Она – в Нем; вечная Женственность в Мужественности вечной: Два – Одно.
Вот почему и на знамени Жанны, Отрока-Девы, два имени – одно: Jhesus-Maria.
Святость Жанны – одно из лучезарнейших явлений той, идущей от Иисуса Неизвестного к нам, «прекраснейшей гармонии», мужественно-женственной прелести, которая сияет на последней черте между двумя Царствами – Вторым, Сына, и Третьим, Духа.
В детстве Жанна пасла овец и занималась домашним хозяйством, особенно шитьем и пряжей, будучи в них великой мастерицей. «Шить и прясть я умею не хуже руанских женщин», – будет простодушно хвастать на суде.[91]
Матернин подарок, бедное латунное колечко с тем же именем, как потом на знамени:
Грамоты не знает; никогда ей не училась и не научится. «Я ни А, ни В не знаю», – скажет на суде, тоже как будто хвастая.[93] В книгах ничему не научилась – ни даже в Евангелии, писаном, «временном»; но в сердце ее – неписаное «Вечное Евангелие».
Чем кончает Франциск Ассизский – «наготой, нищетой совершенною» – тем начинает Жанна. «Блаженные нищие» – оба по-разному: тем же будет и золотая парча, чем было бедное рубище для Жанны, но не для Франциска; в этом она сильнее, чем он.
Все, что знает, – узнала она от матери.
могла бы сказать и мать Жанны, так же как мать тогдашнего поэта, Франсуа Виллона.[94]
Отче наш, Богородица, верую, – этим молитвам выучилась Жанна от матери.[95] Слышала от нее и легенду о Михаиле Архангеле, и жития св. Катерины и св. Маргариты. Видеть их могла и на первых выходивших тогда из-под печатного станка картинках, разносимых по селам и городам книгоношами, и в церкви на иконах, где св. Маргарита с кропилом в руке попирала главу Дракона, Змия древнего: «семя Жены сотрет главу Змия».[96]
