– Этого я не знаю; знаю только, что англичане изгнаны будут из Франции!
– Не являлись ли вам св. Катерина и св. Маргарита, у Фейного дерева?[329]
В этом вопросе, как будто невинном, – тоже западня: мнимые святые, – может быть, действительные Феи, духи нечистые.
– Как от них пахло, хорошо или дурно?
Это значит: «Не пахло ли адскою серой?»
– Очень хорошо пахло, очень хорошо! – отвечает Жанна детски просто и доверчиво. – Я их обнимала и целовала…
И вдруг опять, как будто смеется над судьями, дразнит их:
– А больше я вам ничего не скажу!
– Был ли Архангел Михаил одет или гол?
– Думаете ли вы, что Богу нечем его одеть?
– Как же вы узнавали, кто вам является, мужчина или женщина?
На этот вопрос, гнусный и глупый, – жалкий лай гончих на улетающую птицу, – Жанна могла бы совсем не ответить, но отвечает опять детски просто и невинно:
– Я узнавала это по голосам, лицам и одеждам.
– Длинные ли у них волосы или короткие?.. Нет ли чего-нибудь между волосами и венцами?
Это значит: «нет ли у них бесовских рогов?» Искренне, может быть, думают святые отцы-инквизиторы, что это
Вот когда эти мудрые старцы могли бы понять, что значит: «из уст младенцев устроил хвалу»; «утаил сие от мудрых и открыл младенцам».
Этот почти непрерывный шестимесячный допрос, поединок Юной, Безумной, Святой, с грешными, умными, старыми, – как бы непрерывное, воочию перед нами совершающееся чудо Божие.
Так же неуязвима и радостна Жанна под огнем перекрестных вопросов, как под огнем пушек на поле сражения, и радость эта искрится в ее ответах, как светлое вино родных шампанских и лоренских лоз.
Эта «простенькая», «глупенькая» девочка приводит этих всегда молчаливых, спокойных и сдержанных людей в такую ярость, что вдруг вскакивают они и говорят все вместе, перебивая друг друга, не слыша и не понимая сами, что говорят.
– Тише, отцы мои любезные, тише! Не говорите же все вместе, – останавливает их Жанна, с такой веселой улыбкой, что все они, вдруг опомнившись и застыдившись, умолкают.[331]
– Слыша Голоса, видите ли вы свет? – спрашивает кто-то.
– Свет исходит не только от вас, мой прекрасный сеньор! – отвечает Жанна так быстро и живо, что многие невольно усмехаются.[332]
– Я уже на это раз отвечала… Поищите в ваших бумагах, – говорит она одному из письмоводителей.
Тот ищет и находит.[333]
– Ну вот видите. Будьте же впредь внимательней, а не то я вам уши надеру, – шутит она так весело, как будто это не суд, а игра.
– Жанна, хорошо ли, что вы дрались под Парижем, в день Рождества Богородицы?
– Будет об этом! – отвечает она, потому что знает, что они все равно не поймут, что это было хорошо.[334]
– Видели вы, Жанна, как льется английская кровь?
– Видела ли? Как вы осторожно говорите! Да, конечно, видела. Но зачем же англичане не уходили из Франции?
– Вот так девка, жаль, что не наша! – восхитился кто-то из английских рыцарей.
– Молчите! – кричит на него епископ Бовезский и продолжает, обращаясь к Жанне:
– Вы и сами убивали?
– Нет, никогда! Я носила только знамя.[335]
Почему в Реймсе, на королевском венчании, не было ни одного знамени, кроме вашего?
– Кому труд, тому и честь, – отвечает она, и все на минуту умолкают, точно ослепленные молнией: так прекрасен ответ.[336]
Многие ответы ее на самые темные и сложные вопросы богословской схоластики – чудо детской простоты. Кажется иногда, что не сама она говорит, а Кто-то – через нее:
Будет вам дано, что сказать, ибо не вы будете говорить, но Дух (Мт. 10, 19–20).
– Будете ли вы, Жанна, в раю или в аду? Что вам говорят об этом Голоса?
– Буду, говорят, спасена, и я этому верю так, как будто я уже сейчас в раю!
– Эти ваши слова большого веса, Жанна.
– Да, это для меня великое сокровище![337]
– Думаете ли вы, что находитесь в состоянии благодати? – спрашивает ученейший доктор Парижского университета, мэтр Жан Бопэр.
Ропот возмущения проносится между судьями. Кто-то из них замечает, что подсудимая может не отвечать на такие вопросы.
– Молчите, черт вас побери! – кричит епископ Бовезский.
Но Жанна отвечает так, что все удивляются:
– Если я еще не в состоянии благодати, – да приведет меня к нему Господь, а если я уже в нем, – да сохранит. Я была бы несчастнейшим в мире существом, если бы не надеялась на благодать Божью.[338]
«Сам дьявол внушает этой бестыжей девке такие ответы», – полагают судьи.[339] Дьявол или Бог – в этом, конечно, весь вопрос.
– Я полагаю, – говорит один из судей, – что Жанна в таком трудном деле против стольких ученых законоведов и великих богословов не могла бы защищаться одна, если б не была вдохновляема свыше.[340]
«Жанна слишком хорошо отвечает», – думает все с большей тревогой мессир Пьер Кошон. В самом деле, юность, слабость ее и беззащитность внушают к ней судьям такое участие, что во время допросов они потихоньку делают ей знаки, как отвечать.
