— Собственно, никто не запрещал, но там было трое или четверо высокопоставленных лиц — интриганов и изменников, чинивших нам всевозможные препятствия, использовавших любые средства, вплоть до шантажа и клеветы, лишь бы сорвать намеченную встречу. Больше всех старались Жорж де ла Тремуйль и эта коварная лиса — архиепископ Реймский[22]. Пока они будут держать короля в плену праздности, в плену безумств и оргий, они будут всесильны и значение их будет возрастать. Но достаточно ему опомниться и решительно возглавить борьбу за престол и отечество, их власти придет конец. Пока что они пользуются всеми привилегиями, и им совершенно безразлично, останется или погибнет королевство, а вместе с ним и король.
— Вы говорили с кем-нибудь еще, кроме них?
— Да, но не с придворными. Придворные — послушные рабы этих временщиков, пресмыкаются перед ними, подражают их словам и действиям, думают так, как они; поэтому они были холодны к нам, отворачивались от нас, старались не встречаться с нами. Но мы беседовали с послами из Орлеана. Они единодушно заявили: «Странно, что король, находясь в таком отчаянном положении, проводит время в бездействии, поддастся апатии и, видя, как разваливается королевство, даже пальцем не пошевельнет, чтобы спасти его. Удивительное явление! Он отсиживается здесь, запертый в крохотном уголке своих владений, как мышь в мышеловке; кровом ему служит мрачный старый замок, похожий на гроб, с тряпьем, источенным молью, вместо ковров, с поломанной мебелью, — поистине убежище отчаяния! В казне всего сорок франков, и, бог тому свидетель, ни гроша больше; нет ни армии, ни даже подобия ее; и на фоне этого вопиющего убожества мы видим нищего короля, лишенного короны, но окруженного сворой шутов и фаворитов, разодетых в шелка и бархат; подобного безумства нет ни при одном дворе христианского мира. Он не может не знать, что когда падет наш город, — а он должен пасть, если не подоспеет помощь, — то погибнет и Франция; он не может не знать, что в этот злополучный день он станет изгнанником и что английский флаг будет беспрепятственно развеваться над каждым акром его великого наследия. Он знает все это, знает, что наш верный город в одиночестве борется против болезней, голода и вражеских угроз, мужественно переносит все лишения, знает и не делает ни малейшей попытки спасти его, не хочет внять нашим мольбам, не хочет даже видеть нас». Вот что сказали нам послы, исполненные скорби и отчаяния.
Жанна спокойно ответила:
— Все это, конечно, печально, но отчаиваться им не следует. Дофин их скоро примет. Так им и скажите.
Она почти всегда называла короля дофином. По ее мнению, не будучи коронованным, он еще не был королем.
— Мы скажем им, и это их обрадует; ведь они верят, что ты посланница неба. Архиепископа и его союзников поддерживает старый ветеран Рауль де Гокур[23], обергофмейстер, человек достойный, участник многих войн, но ограниченный и не способный на большие дела. Он никак не может понять, как это простая, не сведущая в военном искусстве девушка может взять меч в свою детскую руку и одерживать победы там, где лучшие генералы Франции в течение пятидесяти лет терпели одни поражения. Он сидит при дворе и, глядя на все иронически, покручивает свои седые усы.
— Когда сам господь направляет меч, не имеет значения, какая рука держит его — малая или большая. Побеждает правда. Неужели в Шинонском дворце нет людей, сочувствующих нам?
— Есть. Теща короля Иоланта, королева сицилийская, умная и добрая женщина. Она и говорила с сьером Бертраном.
