Граф Саффолк попросил о перемирии, но его не стали слушать: всем было ясно, что победа уже близка. Жанна со знаменем стала подниматься на стену, но брошенный сверху камень сбил ее на землю. Тут же поднявшись, она закричала: "Друзья, вперед! Господь наш вынес приговор англичанам, и теперь они наши!" Ободренные солдаты бросились вперед, и крепость пала — это было 12 июня. Саффолк вместе со всем гарнизоном сдался в плен, а войско направилось к городам Менг и Божанси. Жанна в это время поехала отдохнуть в Орлеан, но уже через день вернулась к войскам. За это время к французам пожелал присоединиться коннетабль Артур де Ришмон, долго находившийся в опале. Этот жестокий и жадный коротышка был в то же время талантливым полководцем, и его помощь могла оказаться весьма полезной. Однако мало кто мог найти с ним общий язык, и герцог Алансонский прямо заявил Жанне: если Ришмон появится в армии, то его здесь не будет. Ей пришлось мирить военачальников, проявляя при этом недюжинный талант дипломата.
Гонцы донесли, что с севера к ним подходит английское войско; дождавшись прихода Фастальфа, Талбот решил дать решающее сражение на подступах к Орлеану. У англичан было около 4000 человек, у французов — чуть меньше. Английский командующий планировал решительным ударом разбить вражескую армию и вновь осадить город или даже взять его с ходу, пользуясь тем, что французский гарнизон почти полностью покинул его. 17 июня обе армии встали друг против друга, но было уже поздно, и битву перенесли на следующий день. Вечером состоялся военный совет, на котором Жанна велела всем рыцарям приготовить хорошие шпоры. Герцог Алансонский в тревоге спросил: "Неужели мы обратимся в бегство?" Но она ответила, что шпоры нужны для преследования англичан.
Битва состоялась у городка Пате к северу от Орлеана. Лучшее ее описание оставил Жан де Вавреи, француз, сражавшийся, как многие другие, на стороне англичан. Толбот расположил у опушки леса на мути французской армии засаду лучников, которая должна была, как при Креси и Пуатье, с безопасного расстояния расстрелять рыцарское войско. После этого смешавшиеся ряды французов должен был атаковать авангард под командованием самого Толбота, а стоявший позади отряд Фастольфа довершил бы разгром. Этот стройный план разрушило событие, которое трудно было не связать с вмешательством высших сил. Когда французский авангард под началом Ла Гира и Потона де Сентрая уже подходил к месту засады, из леса неожиданно выскочил олень, ворвавшийся прямо в расположение англичан. Стрелки начали ловить его, раздался шум, и французы поняли, где находится противник. Они тут же бросились на лучников, не дав им времени подготовиться к стрельбе, изрубили их и врезались в авангард англичан, который начал в беспорядке отходить. Увидев бегущих в его сторону солдат, Фастольф решил, что битва проиграна, и велел трубить отступление. Ваврен пишет: "Ему было сказано в моем присутствии, чтобы он сам о себе позаботился, так как они проиграли битву. И французы, участвовавшие в схватке, могли вволю убивать или брать в плен, как им заблагорассудится; и в конце концов англичане потерпели полное поражение при малых потерях со стороны французов".
Французские хронисты пишут, что с их стороны погибло всего три человека, а потери английской армии составили 4000 убитыми и плетнями. Это типичное для средневековых авторов преувеличение: немалая часть англичан спаслась, и бургундский историк Ангерран де Монстреле более объективно оценил их общие потери в 2000 человек. Сегодня эти цифры выглядят скромно, но для крупных сражений Средневековья они вполне внушительны: примерно столько же потеряли французы при Креси и Пуатье. Джои Толбот попал в плен, где находился до 1433 года. Фастольф бежал с остатками армии, за что его обвиняли в трусости и даже в предательстве, что вряд ли справедливо: в других сражениях он проявил себя толковым и храбрым командиром. Шекспир, поддавшись общему мнению (как и в случае с Жанной д’Арк), изобразил его в образе трусливого хвастуна Фальстафа.
Битва при Пате повлияла на современников еще сильнее, чем снятие осады Орлеана. Ее единодушно признали признаком того, что небесное покровительство окончательно перешло от англичан к французам и время их поражений кончилось. Даже в Париже, расположенном в 150 километрах от Пате, жители "подумали, что теперь арманьяки нападут на них, усилили караулы и начали укреплять крепостные стены". Арманьяки оставили о себе в столице недобрую память — их грабежи и беззакония вынудили на-рижан в 1418 году поднять восстание и сдать город бургундцам. Состоятельные горожане по-прежнему поддерживали бургундскую партию и англичан, но городские низы были недовольны и все чаще поговаривали о том, что при своем, французском короле их положение было бы куда лучше. Эти разговоры особенно усилились после Пате, когда всю страну охватил патриотический подъем. Именно с этого сражения начались "три месяца чудес", когда сторонникам дофина почти без сопротивления удалось занять обширные территории на севере страны.
