В мужской моде в первые месяцы после начала войны особенных изменений не происходило. Из-за дефицита бумаги сократился тираж специализированных журналов, иногда несколько изданий временно объединялись в одно, например
Модель от Ланвен, 1939. Фонд А. Васильева
В это тревожное время Жанна потребовалась своей дочери. В сентябре 1939 года Мари-Бланш поселилась вместе с мужем в Ле Везине. Жан страдал от болезни легких, и его не мобилизовали. Он предпочитал дожидаться разрешения ситуации, не появляясь в столице. Жизнь они вели по-прежнему комфортную: Мари-Бланш говорила Пуленку: «У мамы достаточно прислуги, а дом отапливается»[752]. Но когда стало ясно, что «странная война» быстро не закончится, супруги решили уехать в Бретань.
Из Кербастика Мари-Бланш писала Наде Буланже о своей глубокой растерянности и страданиях: «Мы уезжаем завтра утром с тяжелым сердцем. Пятеро наших слуг уже призваны на фронт, а на лица их несчастных жен, таких озабоченных и потерянных, невыносимо смотреть»[753]. Состояние Жана не улучшалось, что очень беспокоило близких, потому что больницы расформировали и необходимое лечение получить стало очень трудно. Безусловно, именно надеждой на благотворное влияние более мягкого климата объясняется решение Мари-Бланш уехать в июне 1940 года в Биарриц, о чем упоминал Эдуард Бурде в письме к Пуленку[754]. Но стремительное развитие событий нарушило этот план: быстрое вторжение немцев на эту территорию вплоть до Кербастика, в их доме даже разместилось около тридцати человек. Потрясянная Мари-Бланш пишет Пуленку 20 июля: «Весь двор заняли большие серые машины. Это было ужасно»[755]. Долгие месяцы графиня с мужем не смели уехать, страшась оставить свой дом на разграбление. Каждый вечер захватчики располагались в грязных сапогах на ужин в столовой, в то время как хозяева ужинали на кухне – в смокинге и вечернем платье.
В 1940 году Франция, возможно проигравшая всю войну и уж точно проигравшая битву за свои территории, была разделена на две части. В Париже времен правительства Виши вся жизнь, политические события, рабочие будни и развлечения проходили в режиме оккупации, где главная задача – выжить и найти союзников, которых немного.
Роль моды в обществе стала восприниматся двояко: с одной стороны, это было нечто типичное и характерное для французской столицы, что следовало уничтожить, по мнению оккупантов, и сохранить во что бы то ни стало, по мнению оккупированных; с другой – заботиться о моде в условиях военного времени считалось у оккупированных неприличным, а у оккупантов – вполне допустимым, поскольку война для них была окончена. Это объясняет странное поведение немцев по отношению к модным домам и самим французским кутюрье[756].
В июле пять нацистских офицеров пришли на прием к Люсьену Лелонгу, президенту Синдиката парижской моды, и объявили ему о намерении Рейха перенести центр парижской моды в Германию и Австрию. Лелонг тянул время, находил аргументы, выкручивался, как мог. Это требование было и технически, и психологически невозможным: парижская мода может существовать только в Париже. Немцы думали, что, захватив ее, они смогут контролировать город, оставаясь с ним как бы на дружеской ноге. Кроме того, мода воплощала особенный дух города, который оккупантам хотелось бы видеть оживленным и интересным. Она представляла еще и экономический интерес: этот бизнес был очень прибыльным, требовал «минимум затрат и ручной труд»[757], обещая определенные выгоды или их иллюзию.
Создается орагнизационная стуктура. В октябре 1940 года, в то время, когда дома моды представляют свои новые коллекции, Генеральный комитет текстильной промышленности получил указание сотрудничать с общественными и частными предприятиями[758] и организовать новую отрасль под названием «Одежда», разделенную, в свою очередь, на семь специализированных групп: Люсьен Лелонг принял руководство над Группой 1: швейное дело, украшения, мода, пошив на заказ, кружево, тюль и вышивка. Корпорация заменила Синдикат, а утвержденное немцами руководство стало выкупом за то, что показы не стали проводить в Германии.
