Жара полностью

Вторую неделю московские улицы тонут в мареве тридцати с лишком градусной жары. Плавится асфальт, стены домов пышут жаром, деревья начинают сбрасывать засыхающую листву, в скверах и парках пожухла трава, удушливый смог висит над городом – смесь выхлопных газов и гари, наплывающей со стороны горящих торфяников.

В квартире научного сотрудника одного из московских институтов Петра Васильевича Камаева, расположенной на двенадцатом этаже четырнадцатиэтажного панельного дома постройки семидесятых годов прошлого века, температура к ночи опускается до двадцати восьми – и ни градусом ниже, хотя окна трехкомнатной квартиры смотрят на восток и север. Не помогают ни два вентилятора, – один в детской, другой во взрослой спальнях, – ни мокрые простыни на окнах, в то время как градусник за окном ближе к полуночи показывает всего лишь двадцать два. Спят в чем мать родила, потеют, простыни и наволочки через час становятся влажными, будто кожа лягушки, в квартире все время держится запах чего-то прокисшего. Жена за ночь не менее двух раз обтирается сама и обтирает двух девочек девяти и десяти лет мокрым полотенцем, а Петр Васильевич, полусонный, лезет под холодный душ, а потом долго ворочается, не находя себе места на широкой двуспальной кровати.

Наконец дирекция института, в котором работает Камаев, догадалась, что толку от работы по такой жаре никакого, и отпустила почти всех сотрудников в отпуск, пообещав оплатить его, как только станет ясно, когда этот вынужденный отпуск закончится. И едва это решение было обнародовано, как большинство ринулось к себе на дачу, меньшинство к Черному и Средиземному морям, а у кого ни дачи, ни денег, засели в своих квартирах, изыскивая средства защиты от жары и дыма.

Посовещавшись с женой, работавшей экономистом в районной управе и не получившей от своего начальства отпуска по случаю стихийного бедствия, Петр Васильевич решил ехать с детьми в деревню, расположенную на северо-востоке Московской области, где в рубленной пятистенке доживала свой век его престарелая бабка, надеясь там переждать жару и задымление.

Сказано – сделано. Раненько утром, едва поднялось красное, похожее на очищенный от зеленой корки арбуз, солнце, запихнув в старенькую «Ладу» полусонных девочек, необходимые вещички и продукты на первый случай, Петр Васильевич чмокнул свою жену в губы, плюхнулся на горячее сидение, включил мотор и стронул машину с места. Через пять минут он выехал на кольцевую, через пятнадцать повернул на Ярославское шоссе, а еще через два с половиной часа свернул с магистрали на узенькое полуразбитое шоссе и километров через двадцать, повернув еще раз и еще, на этот раз на грунтовки, достиг наконец своей деревеньки, где в школьные годы проводил летние каникулы.

Деревня, нареченная когда-то именем Соломки, – возможно потому, что крыла свои избы ржаной соломой, – стояла на взгорке и насчитывала всего-навсего четырнадцать домов, при этом окна и двери половины из них были крест на крест заколочены досками. Внизу, под взгорком, протекала речка – или, лучше сказать, речушка. Упираясь в эту речушку, заканчивалась дорога. Дальше был брод, отмеченный вешками, который смещался во время половодья то влево, то вправо. Но не слишком далеко. Так что переехать речушку на машине не представляло никакой трудности. Особенно теперь, когда она едва сочилась по мелкому речному песку, скапливаясь в ямах и омутах, в которых еще плескалась кое-какая рыба.

За речкой, если смотреть со стороны деревни, тянулись, прерываясь на неудобях, захваченные молодым березовым и осиновым подростом поля, на которых когда-то сажали картошку и капусту, сеяли рожь и овес; с другой стороны, почти вплотную к деревушке, подступал молодой сосновый лес, посаженный в те поры, когда Петр Васильевич ходил под стол пешком, – в том смысле, что не доставал головой до столешницы, сработанной из толстых сосновых досок.