— Элоиз, не дергай себя за волосы. — Бабушка сморщилась и наклонилась вперед, внимательно рассматривая мамину голову. — Э-э, да ты вся потная! И в таком виде ты ходишь на работу? Туда, где белые люди?
— Я не для того больше часа просидела в душной машине, Верна, чтобы выслушивать твою критику, — огрызнулась мама.
— Элоиз, я только хочу сказать…
Меня вдруг охватило непреодолимое желание выйти из машины. Если я останусь, дорога до дома превратится в бесконечное лавирование между высказанными и невысказанными упреками бабушки и мамы, которые продолжат грызться между собой; я уже знала, что с дедом мне будет гораздо спокойнее.
— Я пойду с тобой, дедушка! — крикнула я. — А когда машина будет готова, просто высадишь меня у бабушкиного дома.
Он надул губы, но не успел возразить, как мама остановила его:
— Разве ты не хочешь провести время с внучкой, Джордж?
— Ну ладно, только я не собираюсь ради тебя тащиться как черепаха, понятно? Так что поторапливайся. — Он злился. Лишь в таких случаях у него и появлялся акцент, резкий и неприкрытый.
Улыбаясь, я вылезла из машины.
— Позвони, если что, — сказала мама, заводя мотор.
Я последний раз посмотрела на бабушку, которая, не отрывая взгляда от водительского сиденья, помахала мне рукой.
Несмотря на предупреждение, дедушка взял неторопливый темп, и мы молча зашагали по улице. В молчании не было ничего нового: те немногие часы, что мы с дедом были вдвоем, мы обычно проводили за чтением в его комнате в бабушкином доме, плотно закрыв дверь, чтобы не слышать, как хозяйка гремит посудой в кухне. Иногда он включал записи — Принса Бастера или «Скаталитс», — и мы оба кивали в такт музыке. И сейчас, благодаря этому дружескому молчанию, я могла спокойно вздохнуть, хоть и ненавидела себя за то, что мне так хорошо в его компании.
— Я не буду заходить к ней в дом, — сообщила я. — Просто поздороваюсь у дверей, но внутрь не пойду.
— Хорошо.
— Значит, ты все-таки идешь к какой-то женщине?
— Я такого не говорил.
— А что ты говорил?
— Ничего. Это ты у нас болтаешь.
Мне хотелось его стукнуть, и он это понимал. Теперь он вышагивал с особым гонором, какой у него появлялся всякий раз, когда ему удавалось довести бабушку до белого каления. Расстраивая нас, он словно бы испытывал удовольствие. Только побывав с ночевкой в домах трех разных подруг, я поняла, что не все семьи живут таким образом.
— Я даже не знаю, как вы с бабушкой познакомились. Вы оба ни разу не рассказывали.
— Нечего рассказывать.
— Ну как же? Бабушка и дедушка должны рассказывать внукам о своей жизни.
— Ладно. Это случилось в шестьдесят шестом. Она тогда была хорошенькой старшеклассницей, я позвал ее, и она пошла со мной.
— Так не бывает. Люди так не знакомятся.
— Мужчины и женщины знакомятся.
— Нет, ты просто вредничаешь.
— Разве ты не видела, как парни на улице окликают девчонок? Разве тебя саму не окликают?
— Вообще-то нет.
— Значит, тебе везет.
Я нахмурилась. Мы уже дошли до Лоуренс-авеню, оживленного проспекта с плотным потоком машин, но почти без пешеходов: вся цивилизация была сосредоточена в торговом центре с закусочными и гипермаркетом «Уолмарт» или в унылых выцветших многоэтажках, теснящихся вдоль тротуара.
Дедушка достал из кармана упаковку «Джуси фрут» и предложил мне пластинку. Когда-то много лет назад я сказала ему, что это моя любимая жевательная резинка, и с тех пор он всегда носил ее с собой, без слов предлагая мне при каждой встрече. Я взяла жвачку, но недолго наслаждалась сладким вкусом: мне вдруг пришло в голову, что, принимая угощение, я словно потворствую отвратительному поведению деда и предаю бабушку и маму, а он должен знать, что я на их стороне. И я выплюнула жвачку.
— Вы с бабушкой всегда ненавидели друг друга или ненависть пришла с возрастом?
— Нет у меня никакой ненависти. Я просто не хочу, чтобы меня дергали. Покоя хочу.
Он медленно снял серебристую обертку с жевательной резинки. Выглядело это печально, впрочем, как и все его движения и жесты. Даже уголки рта у него смотрели книзу, придавая и без того вытянутому лицу неуловимую грусть. В детстве я его боялась и всячески избегала: каждый раз, когда он задерживался у бабушки на день или на пару недель, дом, казалось, съеживался в его присутствии. Поэтому я старалась улизнуть, если бабушки не было рядом. В первый раз мы остались один на один, когда он повел меня к Кларинде — причем поход был спонтанным.
Мама поручила меня бабушкиным заботам на день, но бабушку срочно вызвали в дом престарелых на работу, и за мной пришлось присматривать деду. Я сидела на ковре в гостиной, прислонившись спиной к накрытому полиэтиленом дивану, и смотрела, как бабушка в спешке мечется между кухней и спальней.
Потом она убежала, хлопнула входная дверь, и я осталась одна перед телевизором. Вскоре я услышала, как открывается дверь спальни и под тяжелыми медленными шагами скрипят половицы. В арочном проеме между гостиной и коридором появился дедушка.
— Пойдем со мной, — сказал он.
— Куда?
— Какая тебе разница. Просто идем.
— Бабушка велела сидеть дома.
— Ну а я говорю, что мы немного прогуляемся.
