Подмышки вспотели, и Кара снова брызгает их дезодорантом (Элоиз почему-то дала ей мужской), а потом на всякий случай еще и туалетной водой. Она поправляет сарафан, чтобы бюстгальтер не торчал. Когда в прошлый раз она была в своем старом районе, пацаны засекли выглядывающий из выреза краешек розового кружева и почти два квартала волоклись за ней по пятам. К такому извращенному вниманию Кара не привыкла. Парни, которые вообще-то игнорируют тощих девчонок — ни сиськи, ни письки, подержаться не за что, — все же преследовали ее, ржали и дразнили: «Эй, красотка, иди чего покажу!» С каждым шагом она молилась, чтобы они оставили ее в покое, зато потом было что рассказать подружкам. По их словам, это и значит быть женщиной.
Строгие старомодные дамочки поглядывали на нее, поджимая губы и вздергивая брови, будто она занималась сексом прямо на улице, на глазах у всего честного народа, не боясь Божьего гнева. Она слишком перепугалась и слишком мучилась от стыда, чтобы выискивать среди них знакомых, — просто решила, что лучше пойти домой, пока не случилось непоправимое.
Наступает время инспекции.
Элоиз приказывает Каре встать поодаль, чтобы лучше ее рассмотреть и составить общее впечатление о внешнем виде дочери.
Дезодорантом побрызгалась?
Кивок.
Зубы почистила?
Кивок.
Блеск для губ?
Кивок.
Хм.
Элоиз сомневается. Как всегда. Но Кара считает, что выглядит нормально. Почти безукоризненно для девочки-подростка. Машины не станут притормаживать около нее, женщины в церкви не будут шептать «Какая распущенность!» при виде ее платья, потому что подол доходит аж до щиколоток, а не до середины бедер.
Элоиз встает с дивана и делает несколько шагов к Каре, останавливаясь на расстоянии вытянутой руки.
Если встретишь знакомых, не забудь прибавлять к словам «мэм».
Хорошо.
Если увидишь родственников, не обсуждай с ними наши дела.
Не буду.
Если твои бесстыжие подружки заговорят с мальчиками, уходи. Встретишься с ними потом, когда они прекратят вертеть хвостом.
Конечно.
И принеси мне что-нибудь поесть. Курицу по-ямайски и рис.
Ладно, мама.
Кара направляется к двери, чувствуя, как Элоиз провожает ее взглядом, выискивая несовершенства, которые можно поправить. Кара знает, что мать мысленно пробегает по воображаемому списку, проверяя, не забыла ли еще какие-то ценные указания и наставления, чтобы ей потом не звонили по поводу задрипанной внешности или неподобающего поведения дочери. Кара оборачивается и говорит, что знает протокол, который внушался ей последние два часа, последние четырнадцать лет. Она уверяет Элоиз, что держит все правила в голове.
Готова.
Наш сосед Брэндон был наркодилером. По крайней мере, я так думала; мама же полагала, что он просто испорченный двадцатилетний белый парень со всеми проблемами испорченного двадцатилетнего белого парня. Она объясняла, что его выдают беспокойные движения и мешковатая одежда, а еще привычка кривить рот, имитируя акцент. По ее мнению, он сбежал на Уилсон и Батерст, бунтуя против мамочки с папочкой.
— Возможно, мы обе правы, — говорила я.
Мама качала головой:
— Не похоже, что у него хватит смелости торговать наркотой.
— Да брось. — Я начинала жестикулировать, чтобы успешнее донести свою мысль. — Ему ведь нужно на что-то жить, а к физическому труду он не приучен. А может, он все-таки берет деньги у родителей, — заходила я с другой стороны, — но исключительно на оплату жилья и питание. Допустим, они думают, будто он уехал в город учиться.
Мы строили такие предположения, когда у него в квартире особенно шумели, а это происходило постоянно. Стены здесь были тонкими как бумага, не то что в нашем дуплексе на Белгрейвия-авеню, не говоря уже о бабушкином коттедже. Даже если бы нас нисколько не интересовала жизнь Брэндона, мы бы не смогли остаться в неведении.
Всякий раз, когда я возвращалась домой, а мама уже была там, я стояла у двери, не решаясь переступить через порог и пробегая в уме список своих возможных прегрешений, которые могут вызвать скандал. Иногда я считала до десяти, а в это время двое-трое мужчин с испитыми лицами подходили к квартире Брэндона и барабанили в дверь, пока он не открывал и они не вваливались внутрь. Сразу же после этого начинал грохотать дэнсхолл девяностых, перекрывая все остальные звуки. В подобных случаях Брэндон считал нужным заглушать музыкой общение с гостями. Но даже тогда до нас частенько доносились обрывки ожесточенного спора, и громче всех орал Брэндон:
— Да не, ты чё, не врубаешься? Он брешет, бро. Зуб даю (мать-перемать)! Вы же все мои кореша, разве не так? Друганы! Да что б мне сдохнуть, это наглый поклеп (мать-перемать)!
— Я же говорю, приторговывает, — повторяла я маме. — Дилер, хоть и мелкого пошиба.
