— И попробуй только смолчать, — пригрозила она.
Признаться бабушке было несложно, а вот результат этих откровений заставил меня кинуться в гостевую комнату и рухнуть ничком на кровать, зарывшись лицом в подушки с цветочками, аккуратно разложенные у изголовья. Даже через закрытую дверь я слышала, как бабушка звонит всему честному люду нашего района и живописует мои прегрешения.
— Вот ведь постреленок, — жаловалась она двоюродной бабушке моей подруги Рошель. — Я завсегда ей твержу: «Слишком уж много ты на себя берешь, гляди, как бы не надорваться!» И ведь еще совсем крохой была, а уже выдумывала всякую небывальщину! Мать ни в жисть не дала бы ей резать свинью, моя дочь не умалишенная какая!
И конечно, родители моих друзей все им рассказали, но те, само собой, даже не удивились. Когда по пути в магазин я наткнулась на дворовую компанию, подружки повели себя соответствующим образом.
— Привет, Кара, — поздоровалась Джордан, посасывая фруктовое мороженое.
— Мы собираемся пробраться в школу и залезть на крышу, — сказала Рошель. — Хочешь с нами?
— Нет, спасибо.
— Я же говорила, что она откажется, — заявила Анита, с ухмылкой проходя мимо и намеренно толкая меня плечом. — Трусиха!
После маминого визита в школу я опасалась, что мисс Голд уличит меня во лжи перед всем классом, но и два дня спустя мне еще задавали вопросы про Хановер. В итоге я стала повторять прежнюю историю без новых подробностей; я больше не наклонялась поближе в одних местах повествования и не повышала голоса в других, не понижала тон до шепота, чтобы напугать, и не таращила глаза в расчете на судорожные вздохи. Как-то на перемене я прислонилась к стволу огромной ивы во дворе, наблюдая, как мальчишки играют в «полицейских и разбойников», а несколько девочек пытаются сесть на шпагат, до боли растягивая ноги. Через пару минут я заметила, что ко мне направляется Анна-Мэй в сиреневом вельветовом комбинезоне. Сегодня она вплела в свои французские косички сиреневые ленточки, которые, пересекаясь крест-накрест, ныряли между прядями и туго скрепляли их. Она прислонилась к дереву рядом со мной.
— Никогда не видела тебя одну. — Голос у нее был куда мягче, чем я думала. Даже слишком мягкий для живодерки.
— Просто захотелось посидеть отдельно.
— Но ты ведь стоишь.
— Ну да, — сказала я.
— Ну да, — повторила она.
Некоторое время мы обе молчали, что показалось мне необычным, но никакой неловкости не было. Молчание даже умиротворяло. В тишине я смогла погрузиться в себя, услышать собственное дыхание и подумать.
Потом я взглянула на Анну-Мэй и впервые заметила, что кожа у нее светло-кремовая, а глаза зеленые. Держа руки глубоко в карманах, она медленно подняла голову и прижалась затылком к дереву, отчего чешуйки коры посыпались ей на волосы. У меня не возникло никакого желания сочинять безумную историю, чтобы привлечь ее внимание, или что-то изображать из себя. Хотелось просто поговорить с ней.
— Наверно, ужасно смотреть, как умирают котята.
— В первый раз их было шестеро. Меня вырвало, — призналась она.
Я представила, каково это — видеть, как существо размером с ладошку окунают в реку и удерживают под водой.
— Знаешь, а я ведь ничего такого не делала, — сказала я. — В смысле, не убивала свинью. Выдумала все.
Анна-Мэй улыбнулась:
— Вот и славно.
— Правда?
— Правда.
Прозвенел звонок, и школьники дружно застонали, застигнутые посреди игры, — теперь придется ждать до большой перемены, а тогда кто-нибудь обязательно потребует переиграть свой ход или начать все сначала. Мы с Анной-Мэй молча зашагали к ближайшим школьным дверям, переступая через катящиеся к забору теннисные мячики, оставленные мальчишками, которые сражались в «вышибалу» всего пару минут назад.
В конце третьего урока, перед самым обедом, директриса Каррингтон объявила, что из-за грядущей непогоды всех учеников распускают по домам. Сейчас улицы были едва припорошены снежной пылью, похожей на сахарную пудру, а тротуары обрамляли крошечные сероватые холмики высотой всего по щиколотку, но вскоре после полудня ожидался шквалистый восточный ветер, способный выворачивать деревья с корнями, и обильный снегопад, о котором все так мечтают под Рождество. Во время такой метели за круговертью снежинок не видно неба, а машины ползут по шоссе с черепашьей скоростью в беспросветной белизне. Потому-то директриса заранее отправляла нас по домам, пока мы не застряли в школе и не разгромили ее до основания.
— Ура-а-а! — радостно завыл весь класс. Даже я вместе с остальными в упоении колотила кулаками по парте. Объявление застало меня на углубленных занятиях по французскому у мадам Риццоли, и я бы обрадовалась даже землетрясению, только бы избежать дальнейших мучительных попыток изложить свои мысли на чужом языке.
— До-мой! До-мой! До-мой! — скандировали мы.
—
Мы сжали улыбающиеся губы, и плечи у нас затряслись от беззвучного смеха.
— Домой. Домой. Домой, — упрямо шептали мы.
