Но Энн принимала все как должное: в доме праздник!
Оглядев стол, она спросила:
– У кого-нибудь день рождения, бабушка?
Никто не ответил. Жестом героя старинного фильма отец указал Стивену на стул по его правую руку, а Джой на стул налево от себя, проронив: «Mahlzeit»[4], на что Стивен ответил «Mahlzeit». Произошло замешательство: Энн забралась на стул возле Джой. Помедлив, Берта сказала что-то горничным и затем села на другое место. Ганс сел рядом с Энн. Судя по происшедшей суматохе, тщательно подготовленная церемония обеда явно шла вкривь и вкось! Вернувшись, горничная поставила перед Бертой дополнительный прибор. Другая поднесла подушку для Энн. Когда Джой поблагодарила ее, Берта пояснила:
– Нам не пришло в голову, что Энн уже взрослая и может обедать с нами. Шарлотта накрыла для нее стол в старой детской комнате.
– О, вам не стоило беспокоиться, – сказала Джой. – Энн с малых лет обедает со взрослыми.
– Мы с Патрицией всегда обедаем с мамой и папой, – поспешила подтвердить Энн. – Патриция еще маленькая и часто проливает на скатерть, а я большая и скатерть не пачкаю. – Поймав взгляд матери, она добавила: – Иногда и я проливаю, но зато умею резать мясо ножом!
– Очень похвально, Анна! – Тон Берты отнюдь не соответствовал ее похвале.
Слуга разливал вино.
– Мамми! – громко прошептала Энн. – Сказать ей, что меня зовут Энн, а не Анна?
– Мы будем звать ее Анна, – сказала Берта, как бы тем самым разрешив спор.
– Меня тоже зовут Анной, – шепнула заговорщически мать Стивена.
Стивен, желая предостеречь Джой, посмотрел на нее. И она вдруг поняла: Берта смотрит на девочку, чтобы заставить ее замолчать, отец нервно крутит кольцо от салфетки, призывая к вниманию.
Джой пожала ручку Энн – знак, известный обеим, – и Энн замолкла, переводя недоумевающий взгляд с одного лица на другое.
Отец произнес приветственный тост, и все присутствующие подняли бокалы. Опорожнив бокал, старик поставил его на стол и снова заговорил.
Переводила Берта.
– Отец просит извинить нашего старшего брата Хорста. Он находится сейчас в Каире по заданию правительства и поэтому лишен удовольствия приветствовать вас сегодня.
– Как жаль, что мы этого не знали! – воскликнула Джой. – Мы заезжали в Каир и были у пирамид!
– Возможно, это и к лучшему, – заметила Берта. – Брат занимает ответственный пост и вряд ли смог бы уделить вам время.
– У нас тоже не было времени, – резко вставил Стивен.
Джой удивленно взглянула на него, пораженная его тоном.
На минуту воцарилась тишина. Воспользовавшись этим, Энн повернулась к Гансу и спросила:
– Вы мой новый дядя?
– Нет, я твой двоюродный брат.
– Вот хорошо! У меня еще не было двоюродного брата. Могу я называть тебя Гансом?
– Можешь.
– Значит, теперь у меня есть тетя и двоюродный брат? И новые дедушка и бабушка.
Отец многозначительно откашлялся. Джой пошлепала Энн по коленке.
Бесшумно ступая, горничная разливала суп.
Обед был превосходным. Он проходил в молчании, которое нарушалось лишь во время смены блюд, когда можно было переброситься несколькими фразами по поводу путешествия Стивена на пароходе и затем на самолете из Лондона.
«Да, этот мир действительно отличен от нашего», – думала Джой. Установившийся, окостенелый мир! Воплощением этого мира является и эта громоздкая старомодная мебель, туго накрахмаленная скатерть из тончайшего дамасского полотна, салфетки у каждого прибора, большие, как чайные полотенца, множество серебра с монограммами, фарфоровая посуда с широким ободком – синего с золотом. Все тут было так не похоже на их солнечную столовую, где не было ничего лишнего, обставленную легкой современной мебелью, с посудой веселых расцветок! И на мгновенье она снова почувствовала себя чужой в обстановке, которая для Стивена была привычной. И эта отчужденность еще усилилась при взгляде на старинный портрет человека с мрачным лицом, похожего на отца Стивена, который смотрел на них из другого века.
Обед закончился, ждали, покуда не поднимется отец, затем все последовали за ним в гостиную. Излишняя чопорность и роскошь, наследие былых дней, особенно поразили Джой, когда горничная поставила перед Бертой массивный серебряный поднос с тяжелым кофейным сервизом прошлого века.
– Этот кофейный сервиз принадлежал моему прадеду, – с гордостью сказала Берта, поймав ее взгляд.
Не желая омрачать столь торжественное событие и в то же время не умея кривить душой, Джой пробормотала что-то невнятное.
– Вам, уроженке Нового света, наш быт должен показаться странным. Полковник Кэри, наш американский друг, о котором я уже упоминала, посмеивается над нами, говоря, что мы живем в прошлом веке. Но отцу по душе наш образ жизни, и я с ним согласна. Традиция – великая вещь!
– А я не согласен, – сказал Ганс так тихо, что расслышали его только Берта и Джой.
Брови Берты насупились, но Ганс по-прежнему улыбался, и эта отчужденная ироническая улыбка так не соответствовала его юному лицу.
– Штефан рассказывал нам, что вы хорошая пианистка, – продолжала Берта, бросив взгляд на рояль. – Мы настроили рояль. Вы доставите всем нам большое удовольствие, мама давно уже не играет.
