– Сказал то, что думаю: превосходно. В прошлый год, когда я был в Вуппертале, афиши с объявлением спектакля «Дневник Анны Франк» были испачканы надписями: «Еще мало евреев было отравлено газом».
– Ну, Ганс, ведь это всего лишь выходки маньяков! Посмотрите, какие колоссальные суммы выдаются сейчас бывшим беженцам.
– Кто вам об этом сказал, мать или дядя Хорст?
– И тот и другой.
– А они не говорили, как обстоит дело с бывшими нацистами?
– Говорили вскользь; но ведь всем известно, что нацисты – военные преступники казнены, а прочие денацифицированы.
– А вы знаете, что наш министр иностранных дел, ближайший советник канцлера, был во времена Гитлера уполномоченным по еврейскому вопросу?
– Но его, должно быть, тоже денацифицировали? – не унималась Джой.
– Вы так думаете? – Ганс бросил насмешливый взгляд на Стивена, который смотрел вдаль, словно не слыша их разговора.
– А что скажешь ты, Стивен?
– Дорогая Джой, что касается всего, связанного с Германией, мы с Гансом преклоняемся перед твоими глубочайшими познаниями.
В его голосе было столько иронии, что Джой передернуло.
– Твоя ирония неуместна.
– А как же я должен говорить, когда речь идет о политике? Я знаю тебя десять лет и ни разу не видел, чтобы в газетах тебя интересовало что-то, кроме заметок о музыке, литературной странички или дамских мод.
Джой едва сдерживалась, чтобы не вспылить.
– Может быть, – продолжал Ганс, – вы когда-нибудь захотите поехать со мной посмотреть один фильм, который часто демонстрируют в кинотеатре УФА. В нем достаточно объективно показана история нашей страны начиная с последней войны.
– Благодарю. Но если это какой-нибудь документальный политический фильм, меня это не интересует.
Стивен опять пожал плечами.
У перекрестка Шарлоттенбург мимо них промаршировала процессия с факелами, полыхавшими, как знамена на ветру.
– Что это? – спросила Джой.
– Fackelzug.
Раздосадованная молчанием Стивена, она спросила:
– Ганс, что такое Fackelzug?
– Факельное шествие. Сегодня ночью они проводятся во всей Германии.
– Религиозная процессия?
– Навряд ли. Это процессия в знак протеста против призыва на военную службу.
– А кто они?
– Участники боев под Сталинградом, оставшиеся в живых. Люди, рожденные в тысяча девятьсот двадцать втором году.
– А им не грозит беда за то, что они выступают против правительства?
– Конечно, грозит. Но они на опыте знают, что нет худшей беды, как воевать с русскими.
– Под Сталинградом, – добавил Стивен, – их погибло триста пятьдесят тысяч, включая Карла, хотя, как офицер, он был старше по возрасту.
– Хорст сказал, что его убили.
Смех Стивена задел Джой.
– Ну и недогадлива же ты! Неужели ты еще не поняла, что, если убиваем мы, это именуется «защитой отечества», а когда убивают нас, это называется «убийством»?
До конца пути Джой говорила только с Гансом, который давал уклончивые ответы.
Когда они свернули с Хеерштрассе к особняку фон Мюллеров, он из осторожности предупредил ее:
– Прошу вас сказать дома, что мы были в опере. У меня с собой программа «Мейстерзингеров».
– Зачем?
– Затем, что они будут огорчены, узнав, где мы были.
– Но разве мы не вольны в своих действиях? Я ненавижу ложь.
– Запомни, Ганс: Джой страдает болезненной любовью к правде, – сказал Стивен с напускной веселостью.
– Неужели, Стивен?
– Неужели, Стивен, – передразнил он племянника. – Не беспокойся, Ганс! Мы скажем так, как ты просишь. Спасибо за хороший вечер.
У подъезда в дом их встретила Шарлотта; ее старческое, морщинистое лицо расплылось в улыбке, не скрывшей ее усталости.
– Благодарю, – сказала Джой, мягко отстраняя ее. – Нам ничего не нужно, идите-ка спать.
Она поднялась наверх, предоставив Стивену объясняться с родными. Услужливость верной Шарлотты трогала ее и вместе с тем раздражала.
Ее так и взорвало, когда Стивен вошел в комнату.
– Ничего себе, Стивен! – вскричала она. – Не знала я, что ты такой грубиян!
И она в бешенстве стала сбрасывать с себя одежды.
– А я не знал, что ты такая глупышка! Неужели ты хочешь навлечь беду на Ганса?
– Что ты выдумываешь! При чем тут беда, если я скажу, что по моей просьбе мы смотрели пьесу, которая вот уже несколько лет не сходит со сцены в Западном Берлине?
– При том, моя дорогая девочка, что есть вещи, о которых берлинцы не любят вспоминать.
– Но эту пьесу каждую неделю смотрят тысячи берлинцев.
– Возможно, но не таких берлинцев, как мы.
– Что значит «не таких берлинцев, как мы»?
– Ну, как семейство фон Мюллеров. Послушайся моего совета, избегай говорить о том, что связано с войной. Помни, что мы проиграли войну. А до того, как мы ее проиграли, произошло много такого, о чем некоторые немецкие патриоты не любят вспоминать.
– Но ведь ваша семья была против…
Повесив пальто в шкаф, он обернулся и, положив руки на ее плечи, сказал:
– Послушай, Джой, ты все же, может быть, согласишься, что Ганс и я лучше тебя понимаем, как следует вести себя ради спокойствия в семье? – Он притянул ее к себе и, касаясь губами ее шеи, прошептал: – Ради нас всех, дорогая, не принимай от них никаких милостей.
Ничуть не смягчившись, Джой раздраженно сказала:
