– Что она сказала на это?
– Она не совсем наивна по поводу сексуальных вопросов, она живет в светском мире, где люди делают то, что им чертовски хочется, но в глубине души, я думаю, она остается в стороне, и не думает о таких вещах. Я сказал: 'Геноссе Лорел, если кто-то хочет участвовать в подпольной деятельности, то ему нужно знать, что такое жизнь, и что думают люди в пансионе, если молодая женщина уходит в Тиргартен в летние ночи и долго остается там без объяснений. Ради Бога, будьте наготове и придумайте свою историю. Это мужчина, и причина, по которой вы отказываетесь называть его, состоит в том, что он женатый человек. Это единственное оправдание, которое может спасти вас от ужасных последствий'.
– А потом?
– Конечно, она обещала принять всё к сведению. Я сказал ей, что, если мы снова встретимся, я должен увидеть, как она делает несколько поворотов в парке, наблюдая за отсутствием слежки. Где-то в кустах может раздаться полицейский свисток, и со всех сторон сюда примчатся люди на мотоциклах.
– И все это не произвело на нее впечатления?
– Естественно, это напугало ее, и она пообещала проявить больше осторожности, но она по-прежнему полна решимости помогать. Она убеждена, что мы, немцы, не слишком любим свободу, и что американка должна учить нас.
"Вас, героя Мадрида и Бельчите!" – заметил Ланни и добавил: "Не говоря уже о Шато-де-Белькур!"
VI
Некоторое время Ланни ехал, молча, обдумывая эту проблему. Ему казалось маловероятным, что новый товарищ попытается что-нибудь сделать без совета Монка. Но когда он сказал это, его друг рассмеялся. – "Это показывает, как мало вы ее знаете! Она уже всё делает самостоятельно. Попытайтесь представить, что она накапливает в своей спальне в пансионе! "
– Огнестрельное оружие?
– Гораздо хуже, писчую бумагу. Она пришла к выводу, что подпольё обратится к немецкому народу в связи с неспровоцированным нападением на Польшу, используя листовки. Что более естественно для американского писателя, покупка бумаги для пишущей машинки. Итак, она идёт в один магазин и покупает пакет, а затем в другой и покупает ещё один. И приносит их в свою комнату и укладывает их на дно своего чемодана вместе с Каутским, Лениным и Кропоткиным. Её блестящая идея заключалась в том, что если я дам ей имя женщины-товарища, то она передаст ей эти пакеты по два или три за один раз ночью и после полной уверенности в том, что за ней не следят. Как вам это?
– Труди делала то же самое, Монк.
– Да, но Труди не была иностранкой, также, это было в первые дни, прежде чем Гиммлер упорядочил всю Германию. Сегодня это будет самоубийством, как вы наверняка понимаете.
– Вы ей это объяснили?
– Да, да, я снабдил её множеством фактов, и если она уедет из Германии живой, то она сможет написать много полезного. По моему мнению, она должна уехать сейчас же, прежде чем испытает на себе ужасный опыт. Она думает, что она в безопасности, потому что она американская гражданка и может обратиться в посольство. Я сказал: 'Моя дорогая леди, Германия - это страна, где люди исчезают, и о них больше никогда не слышат. Если посольство сделает запрос, то им скажут, что полиция приложит все усилия, а затем им расскажут, что полиция сделала все, что в их силах, но американская леди была очень эксцентричной и, вероятно, привязала камень к своей шее и прыгнула в один из каналов. К сожалению, таких много, и нецелесообразно их всех вытаскивать. Между тем, леди будет находиться в застенках Колумбусхауса, с щепками, забитыми ей под ногти, и ступнями ног, избитыми кусками резинового шланга. А затем ее бросят в бетонную камеру, которая была специально сконструирована так, чтобы в ней нельзя было ни сесть, ни лечь без мучительного дискомфорта. В глаза будет светить две сотни свечей, а температура и влажность будет регулироваться термостатом до условий, которые ученые-физиологи определили для приведения человеческой психики до физической, умственной и моральной импотенции. И время от времени будет раздаваться голос: 'Назовите женщину, которой вы передали бумагу, и человека, которого вы встречали в парке'.
– И что она сказала на всё это?
– Что ж, она ответила совершенно правильно. Если бы люди уступили страху перед пытками, как могла существовать какая-то свобода в мире, и что стало бы с нашей цивилизацией? Как я уже говорил, она должна плохо думать о нас, немцах, и особенно обо мне, как подпольщике.
– Ваша совесть с этим справится.
– Я пережил бы опасность, если бы думал, что это стоит того. Но я не могу позволить, чтобы моя жизнь и жизнь других товарищей зависели бы от способности иностранки деликатного воспитания противостоять технике гестапо. Не могли бы вы воздействовать на неё.
– Как я могу, Монк? Я не могу показать, что я знаю вас, а по какой другой причине я могу подозревать, что она участвует в подпольной работе?
– Вы можете догадаться об этом из её работ.
