– Поосторожнее, а то пробьешь каблуками напольные плиты, – тихо произнес Бьёрн.
Харри сказал Олегу, что врачи ничего не знают. Не уверены в том, что произойдет. Сказал о практических вещах, которые необходимо уладить, хотя таких было немного. В остальное время между ними пролегала тяжелая тишина.
Харри посмотрел на часы. Семь.
– Поезжай домой, – сказал он. – Поешь и ложись спать. Тебе завтра в академию.
– Только если я буду знать, что ты здесь, – ответил Олег. – Мы не можем оставлять ее одну.
– Я останусь здесь, пока меня не выгонят, а это произойдет уже скоро.
– Но до тех пор ты побудешь? Ты не поедешь на работу?
– На работу?
– Да. Ты теперь будешь находиться здесь, а не… заниматься тем делом?
– Конечно.
– Я знаю, каким ты становишься, когда расследуешь убийства.
– Правда?
– Я кое-что помню. И мама рассказывала.
Харри вздохнул:
– Сейчас я останусь здесь. Я обещаю, вот тебе крест. Мир будет вращаться без меня, но…
Он замолчал, но продолжение повисло между ними в воздухе: «…не без нее».
Харри задержал дыхание.
– Как ты себя чувствуешь?
Олег пожал плечами:
– Мне страшно. И больно.
– Я знаю. А теперь иди и возвращайся завтра после занятий. Я буду здесь с утра.
– Харри…
– Да?
– Завтра будет лучше?
Харри посмотрел на него. У этого кареглазого темноволосого парня не было ни капли крови Харри, и все равно ему казалось, что, глядя на него, он смотрится в зеркало.
– А сам как думаешь?
Олег покачал головой, и Харри увидел, что он борется со слезами.
– Ладно, – сказал Харри. – Я сидел так, как ты сейчас, со своей мамой, когда она болела. Час за часом, день за днем. Я был мальчишкой, и это поедало меня изнутри.
Олег вытер глаза тыльной стороной ладони и шмыгнул носом:
– Ты бы хотел, чтобы этого не было?
Харри покачал головой:
– Вот это-то и странно. Мы не слишком много разговаривали, она была очень слабой. Она просто лежала и едва улыбалась… и постепенно исчезала, как краски на картине выцветают на солнце. Это мое худшее и одновременно лучшее воспоминание из детства. Ты можешь это понять?
Олег медленно кивнул:
– Думаю, да.
Они обнялись на прощание.
– Папа… – прошептал Олег, и Харри почувствовал, как на его шею упала теплая слезинка.
Сам он плакать не мог. Не хотел плакать. Сорок пять процентов, сорок пять
– Я здесь, мой мальчик, – сказал Харри.
Твердый голос. Оцепеневшее сердце. Он чувствовал себя сильным. Он справится.
На Моне До были кроссовки, и все равно ее шаги эхом разносились между контейнерами. Она припарковала свой маленький электромобиль у ворот и прошла прямо на погруженную во мрак пустынную контейнерную территорию, которая в реальности представляла собой кладбище того, что когда-то было активной портовой деятельностью. Ряды контейнеров служили надгробными памятниками мертвым и забытым отправлениям, обанкротившимся получателям или тем, кто не хотел признаваться в том, что является получателем товара от несуществующих более отправителей, неспособных принять возврат. И вот теперь товары находились в вечном транзите здесь, у острова Ормёйя. Они резко контрастировали с обновленным и облагороженным районом Бьёрвика, расположенным прямо за островом. Там одно дорогое красивое здание росло за другим, а похожее на айсберг здание Оперы венчало эту корону. Мона была уверена, что эти постройки станут памятником эпохе нефти, Тадж-Махалом социал-демократии.
Для того чтобы отыскать дорогу, Мона пользовалась прихваченным с собой фонариком. Нарисованные на асфальте цифры и буквы указывали ей путь. Она надела черные лосины и черную спортивную куртку. В одном кармане у нее был перцовый спрей и навесной замок, в другом – пистолет, девятимиллиметровый «вальтер», который она без спроса одолжила у отца. После окончания медицинского факультета он год прослужил лейтенантом санитарной службы и так и не вернул пистолет после увольнения.
А под всем этим, под тонким шерстяным бельем, под поясом-пульсометром, ее сердце колотилось все быстрее и быстрее.
Участок Н23 располагался между двумя рядами контейнеров высотой в три контейнера.
Там действительно находилась клетка.
Ее размер свидетельствовал о том, что клетку использовали для перевозки чего-то крупного. Слона, жирафа или бегемота. Вся короткая сторона клетки открывалась, но она была заперта на огромный, коричневый от ржавчины навесной замок. Однако посередине длинной стороны клетки имелась маленькая незапертая дверца, предназначенная, по-видимому, для тех, кто кормил зверя и убирал за ним.
Когда Мона схватилась за прут решетки и потянула дверцу, петли заскрипели. Она в последний раз огляделась. Наверняка он уже здесь, прячется в тени или позади одного из контейнеров, чтобы проследить, пришла ли она одна, как договаривались.
