– Сейчас я тебе помогу, – шепчу я и, оторвав от моей рубашки еще одну полосу ткани, сминаю ее в комок и прижимаю к его ране, чтобы остановить кровь. – Сейчас.
Но разве это помощь? Ведь он может умереть в любой момент. Он потерял столько крови – больше, чем я сама, – но я не знаю, как ему помочь. Если я сейчас оставлю его и пойду за помощью, он за это время может истечь кровью. Если же я останусь тут, никуда не пойду, он все равно может умереть от потери крови, ведь у меня так и не получилось ее остановить.
Я в отчаянии оглядываюсь по сторонам, ища глазами хоть какие-то нетронутые сосуды с кровью из числа тех, которые некоторое время назад стояли вокруг алтаря. Но их уже нет, и содержавшаяся в них кровь исчезла в воронке Джексона или вылилась на пол вокруг нас.
– Что же мне делать? Что делать? Что делать? – бормочу я себе под нос, пытаясь заставить мой охваченный паникой и ослабленный болью мозг работать. Биение сердца Джексона становится все медленнее, дыхание замедляется тоже. У меня остается все меньше времени для того, чтобы попытаться спасти его.
И я делаю то единственное, что могу придумать. Единственное, что я могу предпринять, – раздираю ногтями раны на моем запястье, пока из них опять не начинает обильно течь кровь. После чего прижимаю запястье к его рту и шепчу:
– Пей.
Поначалу реакции нет. Моя кровь капает на его губы, проходят секунды, может быть, даже целая минута, и я уже начинаю терять надежду. Если он не начнет пить, то умрет. Если он не начнет пить, мы оба…
Он, взревев, приходит в себя. Затем его пальцы, словно тиски, сжимают мою руку, зубы вонзаются в вену. И он сосет, сосет и сосет.
Это и похоже, и не похоже на то, что я чувствовала, когда он пил мою кровь прежде. Удовольствие есть, да, но есть и боль, сильная боль, поскольку он с каждым глотком высасывает из меня столько крови, сколько может. И несмотря на боль, меня охватывает облегчение, а зал вокруг нас начинает погружаться в черноту.
Сейчас мне нет нужды сопротивляться, ведь я не одна. Джексон здесь, со мной, и это единственное, что имеет значение. А потому, когда на меня накатывает следующая волна черноты, я ей не противлюсь.
Вместо этого я предаюсь ей – и Джексону, – веря, что все будет хорошо.
Веря, что Джексон сделает так, чтобы так оно и было.
Первое, что я осознаю, придя в себя, это то, что мне тепло. По-настоящему тепло, что почему-то кажется мне странным, хотя я не могу понять почему. Впрочем, я много чего не могу понять, то и дело медленно переходя от сна к бодрствованию и от бодрствования ко сну.
Например, откуда берется этот странный прерывистый писк.
Или почему у меня такое чувство, будто на верхнюю часть моей правой руки больно давит какой-то неподъемный груз.
Или почему в моей комнате пахнет яблоками и корицей.
В конце концов именно второй вопрос заставляет меня полностью прийти в себя и тряхнуть рукой в попытке прекратить боль.
Первое, что я вижу, открыв глаза, – это женщина в черно-фиолетовом платье, которая держит в руках планшет с бумагой и смотрит на какую-то маленькую машинку, находящуюся рядом со мной. Оказывается, именно эта машинка и издает прерывистый писк. И причиняет моей руке боль, потому что, как только женщина нажимает кнопку, боль и ощущение давления уходят.
Потому что это было измерение кровяного давления. А рядом стоит капельница, и из тыльной стороны моей ладони торчит иголка, присоединенная к ней с помощью трубки.
И я сразу же вспоминаю все – Лию, Флинта, битву.
– Джексон. – Я сажусь и ошалело оглядываюсь по сторонам. – Джексон. Как он? Он…
– С ним все в порядке, Грейс, – говорит женщина, успокаивающе похлопав меня по плечу. – Как и с тобой, конечно, хотя какое-то время была кое-какая опасность – она грозила и ему, и тебе.
Ее слова чертовски похожи на дежавю – впрочем, сегодня утром многое кажется мне не чем иным, как дежавю. После всего, что произошло, трудно себе представить, что я узнала о существовании вампиров только пару дней назад. А теперь оказывается, что я помогла убить одну из них.
И, бог даст, помогла спасти другого, напоминаю я себе, двигаясь по высокой больничной койке, пока не добираюсь до конца ограждающего поручня и не перекидываю ноги через край.
– Где он? – спрашиваю я женщину с короткими волосами, которая стоит рядом. – Мне надо удостовериться, что с ним все хорошо… – Я замолкаю, потому что мне даже не удается как следует произнести все это вслух.
– С ним правда все нормально, – отвечает женщина, говоря успокаивающим тоном. – Собственно, он сейчас за дверью. Я попросила его выйти, чтобы измерить показатели твоей жизнедеятельности, но с тех пор, как он принес тебя сюда, он отходил от твоей койки только тогда, когда его об этом просил наш медперсонал.
– Не могли бы вы пригласить его сюда? – спрашиваю я, облизнув пересохшие губы. – Мне нужна всего одна минута.
