— Ах да… — согласился Кордиш и, обратившись к Гэврилэ, добавил: — Коммунисты разбили ему очки. Ладно, я сам! Сильвия, дай ручку и чернила.
Пока Кордиш писал, отец Иожа, делая вид, что обращается к Пику, рассказывал Гэврилэ о своих заботах, о земле, о болезни жены.
Суслэнеску вдруг забеспокоился: пора уходить, но как явиться в этот поздний час пьяным к Теодореску. Это неловко. Правда, Кордиш предложил переселиться к нему, но Суслэнеску не мог принять приглашения, по крайней мере теперь. Это было бы слишком явным переходом в другой лагерь, а он хотел еще немного подумать — слишком много злых шуток сыграл с ним алкоголь. В пьяном виде он становился доверчивым, чувствительным, а потом не знал, как выйти из затруднительного положения…
— А ну, послушайте, — гордо сказал Кордиш и начал читать изменившимся от волнения голосом:
Мы, представители румынской интеллигенции и лучшие люди волости Лунка, доводим до вашего сведения, что коммунистические агитаторы хотят отнять у вас поместье, что находится в пределах нашей волости. Глубоко осознав опасность этого подрывного маневра, задуманного, чтобы заманить народ в ряды ФНД[17], озабоченные создавшимся положением, мы посылаем вам это письмо с достойным доверия передовым крестьянином Теодором Маркишем, по прозванию Пику, который сможет устно также информировать вас о положении.
— Хорошо, — сказал внимательно слушавший Суслэнеску. — Очень хорошо.
Сильвия смахнула слезу. Заметив это, Кордиш набросился на жену.
— А ты думала, что я глуп?
Разошлись поздно. Суслэнеску вышел вместе с Гэврилэ. Было решено, что ночью Кордиш с зятем прибьют доску к воротам школы.
— Помочь вам? — предложил Гэврилэ, когда они вышли из калитки.
— Да что вы, спасибо! Я не пьян, но без очков абсолютно ничего не вижу…
— Все мы ничего не видим, — сказал Гэврилэ. — Темная, долгая ночь опустилась на нас.
— Мне хотелось бы навестить вас, — с горячностью произнес Суслэнеску. — Потолковать. Вы, по-моему, исключительный человек.
— Вам это кажется. Пожалуйте, когда угодно…
— Как вы считаете, удастся им захватить имение? — спросил Суслэнеску, уверенный, что полученный ответ поможет ему разобраться в мыслях собеседника.
— Может быть, да, а может быть, и нет. Все едино.
— Как все едино? — удивился Суслэнеску, думая, что для него это действительно безразлично.
— Все равно, господин Суслэнеску. Вот вы и дошли. Спокойной ночи!
«Я должен уйти от них, — повторял про себя Суслэнеску, нащупывая ключ под половиком у дверей. — Не могу же я оставаться в доме человека, на воротах которого будет прибита эта позорная доска. Это невозможно. Я не могу жить среди подлости… Не хочу больше, не хочу…»
Он на цыпочках прошел через спальню. В доме было страшно холодно — в выбитые стекла задувал разгулявшийся на улице ветер. Суслэнеску наткнулся в темноте на стул, ударился о стол и замер с бьющимся сердцем.
— Я приготовила вам еще два одеяла, господин Суслэнеску, — раздался вдруг всхлипывающий голос Эмилии. — Крестьяне… выбили нам все окна… в результате «деятельности» моего супруга.
— О, пустяки, госпожа, — ответил заплетающимся голосом Суслэнеску и сразу почувствовал себя пьяным, одиноким и несчастным, как прежде.
Эмилия спала тяжелым сном, то и дело вздрагивая и просыпаясь, словно кто-то брызгал на нее водой. Взволнованная, она по привычке протянула руку к соседней, еще недавно пустой кровати. Джеордже стонал во сне тихо и жалобно, как ребенок. Эмилия старалась не вспоминать о вчерашнем ужасном дне, когда к ней являлись одна за другой женщины, побывавшие на ярмарке, и шепотом рассказывали, как директор перешел на сторону венгров, как, по его вине, венгры поколотили крестьян и убили двух парней. Усталость заставила ее забыть странное окаменелое лицо мужа, многозначительное молчание и покашливание матери. Эмилии хотелось разбудить Джеордже, прикорнуть у него на груди и забыться. Но что-то необъяснимое, какой-то смутный страх останавливал ее. Потом вспоминался режущий ухо звон разбиваемых вдребезги стекол и напряженный, неестественный смех Джеордже, и Эмилия снова засыпала, сотрясаемая нервной дрожью, но радуясь мысли, что завтра воскресенье и можно будет спать сколько угодно. Старуха, однако, разбудила ее очень рано.
— А кто свиней будет кормить? — ворчала она. — А кто завтрак приготовит? Только гостя нам не хватало! Вставай, вставай, пришел почтальон. Письмо тебе от Дануца.
