— Я вас любил, не зная вас, — прошептал он. — Мне не надо помогать. Напечатают, не напечатают, не в этом дело, просто я о вас мечтал, еще не зная вас, и ожидал встретить.
— Вы красивый, Волгин, — покачала она головой и погладила его по щеке, как-то по-матерински. — Волнительный, соблазнительный, милый.
— Все говорят и думают только о делах, напечатать, не напечатать, защититься, не защититься. Я не доктор, вот уже три года утверждают мою диссертацию в ВАКе. Плевать на это, не в том дело, главное, я вас встретил. — От нее исходило какое-то легкое сияние, словно свет струился от ее рук, шеи, лица. Он с нежностью дотронулся до ее обнаженной ноги.
— Скажите, сколько вам лет? Вы такая красивая, у меня только однажды была женщина — совершенство, и больше я не встречал ничего подобного, — говорил он, обнимая ее.
— Сколько лет, не скажу, — сказала она, — это неинтересно. Но вы мне нравитесь.
— Каждая встреча — судьба.
— Все, что случается, мы называем судьбой, а вот что не случается?
— То же самое называется судьбой, — рассмеялся Волгин.
— У вас такая судьба?
— Нет. Но иногда лучше не помнить то, что не видится на дне хрустального фужера, — сказал он. — Давайте выпьем. Если бы Бог придумал на земле всего лишь нас с вами и вино — было бы достаточно, чтобы не скучать на земле, Екатерина I. Я вас правильно называю?
Она кивнула с каким-то азартным блеском в глазах, плеснула в фужер вина, затем помедлила и налила полные фужеры. Он догадался, что она темпераментная женщина.
— Какая вы замечательная, — проговорил он. — Какие у вас волосы, руки, ноги, не подумайте, что я вас соблазняю, но вам приятно, что моя рука как бы случайно очутилась на вашей коленке?
— Вы соблазнитель, — проговорила кокетливо она. — Но я никогда не встречала такого красивого парня. Человек не знает себе цены сам, цену ему назначают другие.
— Они или преуменьшают, или преувеличивают ее, все зависит от их прихоти, — засмеялся Волгин.
Он обнял ее, и она ему ответила тем же…
— Почему в сумерках все кажется таким естественным? — спросил он, когда собирался уходить, а она все еще лежала в постели и с грустью смотрела на отсвет горевшей ночной лампы в зеркале.
— Потому что в сумерках не хочется врать, — сказала она и грустно засмеялась. — Это так! Смотри, моя дочурка скоро прискачет.
— Я бы хотел ее увидеть.
— Я не хочу, чтобы ты ее увидел. Так надо. Лучше об этом не говорить. Хотя все знают все. Оставь, пожалуйста, свое эссе, я отдам Твардовскому. Он напечатает.
— Не надо, — сказал Волгин. — Я сам отнесу, зачем утруждать вас. А вы при случае скажите. Если будет время. Труд становится искусством, когда принадлежит людям. Будь хоть семи пядей во лбу, но если ты своими мыслями не поделишься с человечеством — грош тебе цена. Мысли, они, как птицы, которые сидят на гнездах, и мы не видим, когда они сидят, но видим, когда они летают. А жизнь их — когда они сидят на гнездах.
— Вас интересно слушать, — засмеялась она. — Откуда такие сравнения: искусство и птицы?
— Но это же так, для меня мысль во мне, она будоражит, волнует, тревожит, а вот когда она улетит, предположим, через печать, и ты от нее освободился, ее видят люди, как птиц в полете. То же самое.
— Вы слишком умно мыслите, вам будет тяжело. Не говорите нигде, что мы с вами встречаемся, — попросила она умоляющим голосом. — Вам сядут на хвост. Машина отвезет. Осторожно. Счастливо.
Лена заметила перемену в Волгине и сразу определила, откуда ветер дует: Фурцева! Она не верила и всем своим существом чувствовала, что это так. Она написала Волгину письмо, просила поклясться, что у них прежние отношения. Но Волгин не ответил, к тому же он клятв боялся, как огня. Лена написала второе письмо, в котором писала о своей любви, данной ей свыше. Волгин молчал. В третьем письме Лена намеками объяснила, что «теперь наверняка знает причину его молчания, ибо после одного случая, после одной встречи со старой женщиной, именно после того случая, а не после какого иного, он переменил отношение к ней».
Волгин и на это письмо не ответил, но позвонил ей.
— Знай, что самые опасные женщины на всем земном шаре — старые женщины. Я хочу, чтобы ты знал, у них нет сердца. Дедушка того же мнения, а уж он знает. Сам старый.
Волгин молчал, догадываясь, о ком говорит Лена и в чей огород бросает камни, понимал бессмысленность каких-либо возражений. Лена продолжала его преследовать. Она узнала телефон на вахте и, заведя знакомство с вахтером, теперь могла позвонить Волгину в любое время дня и ночи. Наконец вскоре она сама заявилась к нему. Плача и смеясь, она упрекала за молчание и требовала рассказать о его связи с одной старой женщиной.
— Я не могу понять, что ты имеешь в виду, — равнодушно отвечал Волгин.
— Знаешь, не валяй дурака, Вова. Тебе же будет плохо, мне стоит только сказать дедушке, и все. Наша любовь закончится.
— Как может закончиться то, что не начиналось, Лена, не противоречь самой себе. Начало имеет конец…
