И ввиду того, что разработка вышеозначенной проблемы может быть наилучшим образом осуществлена в ЗИИМе[7], то право приоритетной разработки передается этому учреждению — голос мирового судьи скрипом антикварного принтера резал толпу заинтересованных лиц и вызывал в ней ответный ропот.
Все уладилось меньше чем за две недели. Зеленоградский институт стал беднее на сумму, эквивалентную стоимости шикарного земельного участка, снабженного виллой, построенной модным архитектором и набитой соответствующей начинкой. Правда, он стал богаче на несколько гигабайт информации и два десятка ее стандартных носителей. Мелочь, а приятно.
Следующий акт этой пьесы проходил уже в стенах института. На оперативке верхнего уровня технический директор вручил (старый стиль советских времен: сталь в глазах, красные папки, скромные костюмы) добытые сведения математическому отделу.
— Макар Павлович, материал к вам попал немного недоработанным, да и целиком готовым он быть не мог. Дело ответственное и спешное. Вы уж постарайтесь. — Напутственное слово сопровождалось стандартным набором кнутов и пряников.
Начальник математического отдела начал стараться. Работал сам и заставлял работать других. Были выбиты новые блоки очередного суперкомпьютера, свежие имитационные сферы и тому подобное барахло. Меньше чем через неделю продукт вчерне был закончен.
— А теперь испытания. — Макар Павлович бодро потер суховатые руки в ожидании премии.
Разочарование было серьезным. Опытный отдел, принадлежащий, кстати, другому институту, успеха не подтвердил. Методика проверки была до смешного проста: бралась мартышка, ничем не примечательная опытная особь, и мозг ее сканировался всеми возможными способами. После чего большая часть нервных тканей изымалась, и их замещали горсточкой электроники. Мартышка возвращалась в вольер, к своим родичам. Поведение такой «марионетки» изучалось всеми возможными способами, на которые горазды психологи. Операция не так дорога, как могло показаться на первый взгляд, к тому же все очень удобно: программы поведения марионетки могут меняться каждые несколько часов, фактически это кукла, которую стая принимает за свою.
— Туфта, — прямо заявил зоопсихолог через несколько дней. — Много лучше, чем было раньше, но все равно туфта. Поведение особи предсказуемо, укладывается в модель Эриковского... — Тут он перешел на свой птичий язык, и даже математик понимал его с трудом.
— Это точно? — скрежетнул зубами Макар Павлович.
— Да. — Мрачный череп, изображенный на контактных линзах зоопсихолога, показался начальнику матотдела дурным предзнаменованием.
Печальное известие подтвердили независимые математики: «Иванушка-дурачок», не так давно созданный житель виртуальной реальности, которому постоянно вправляли мозги в надежде сделать из него человека, тоже от новой программы не шибко поумнел. Программа была хорошая, говорили все эксперты, но щедрым авансам не соответствовала.
Макар Павлович закусил удила: устроил разнос подчинённым, заявил, что всех и каждого привинтит к стенке, расклепает и заставит брать интегралы только вручную. После часового разноса, когда глаза его налились кровью, а воротничок рубашки промок от слюны, он прокаркал сорванным голосом указание идти работать и не уходить домой без победы.
Работать начали с удвоенным рвением — к тому были все основания. Операторы-расчетчики садились в имитационные сферы, где перед их глазами шел процесс вычислений: он походил на ускоренный рост дерева или друзы кристаллов или на расширение чернильного пятна.
Каждый отросток-кристаллик-потек этой структуры соответствовал формулам, которые тут же аккуратно и высвечивались. Пулеметная дробь цифр уходила в зрачки оператора с каждым поворотом его глаз, нейрошунты сообщали толику дополнительной информации. А его руки, лицо, тело — все отдавало команды. Работа операторов скорее напоминала танец или упражнения дирижера, чем сидение за клавиатурой.
Но деревья не хотели расти! Операторы выстраивали головоломные конструкции, но свод неба озарялся вспышками багрянца, и друзы таяли, цветы засыхали. «Недостоверно», — кричали они перед смертью, как старый суровый режиссер на репетиции своего последнего спектакля.
Везде и всегда есть другая дорога, а в математике — в особенности. Можно отступить и попробовать снова, тем более что оставалось достроить в этих деревьях совсем немного. Отступали и пробовали, а потом снова и снова. Импровизировали, комбинировали, предугадывали. Не получалось.
Макар Павлович начал постепенно закручивать гайки: уменьшал перерывы, удлинял рабочий день, требовал работать в выходные и тому подобное. Но главная его беда была в том, что он все пытался показать личным примером — вкалывал больше всех, не вылезал из сферы, дневал и ночевал у машин. Как и следовало ожидать, он сорвался.
