— Зависть, Малфой. Ты просто переполнен завистью к таким людям, как Гермиона, как я — до такой степени, что готов изгадить лучшее в нас, лишь бы почувствовать себя чуть лучше. И она дала тебе такую возможность. Предоставила отличный шанс. Но я не дам тебе прикончить ее. Потому что Гермиона — глупая — думает, что ты заслуживаешь спасения. Она уже приравняла тебя к какому-то долбанному уравнению, которое можно классифицировать и решить. Но ты не таков. И мы оба знаем это. Ты никогда не сможешь предложить ей тот прекрасной жизни, которую она заслуживает. Ты никогда не позволишь ей любить жизнь так, как, я знаю, она способна любить. Потому что ненавидишь это. Счастье. И неважно сколько возможностей тебе предоставляется, ты всегда соскакиваешь в последнюю секунду, потому что не можешь позволить себя быть абсолютно счастливым. Люди, подобные тебе, на это никогда не способны.
— Люди, подобные мне?
— Если честно, все, что я должен был сказать, я уже сказал. Так же как до этого ты уже это все знал. Поэтому я пощажу тебя и не стану разыгрывать дешевых спектаклей, хотя ты и не смог оказать мне ответной любезности. Итак, одним словом? Мне насрать, что там творится в твоей голове: во что верил, во что веришь, что правильно, что нет — мне как-то по барабану. Держи это при себе. И то, что я знаю никогда не изменится — не изменится. А это как раз про ваш с ней союз. Ты ее не получишь. Не сработает.
— Откуда тебе знать?
— Ты в жизни не получишь моего позволения, Малфой.
Драко громко рассмеялся: — И это есть причина, почему это не сработает? Потому что ты не позволишь? Ты точно мразь, ты в курсе?
— Нет. Это не сработает по тысячи других причин. Я имел в виду ее. Если она хочет, чтобы ты этим заручился — моим пониманием, моим одобрением — если это то, что ее удерживает…
— Ты думаешь, ее что-то удерживает?
Драко подметил, как заходили желваки у Гарри на скулах.
Он закатил глаза.
— Слушай, Поттер. Она не может меня ненавидеть. И не станет. Так перестань навязывать ей мысль, что она должна.
— Не в этом смысле. Никто не может заставить Гермиону думать так, как ей не хотелось бы. Никто не может заставить ее чувствовать то, чего она не может. Гермиона знает, что ты — зло просто само по себе. А не потому, что я ей поведал эту истину.
— Зло? Это как-то сильно, не считаешь?
— Ни на йоту.
— Отлично. Но не она. Она об этом не знает. В этом весь смысл.
— Ты испортишь ей жизнь.
— Ты когда-нибудь был влюблен?
— Что?
— Это вопрос, Поттер. Ты влюблялся?
— Я испытывал куда более реальные чувства, нежели ты — я уверен.
— Ну тогда она меня любит. Знаю, что любит. Это война, которую у тебя нет шансов выиграть, Поттер. И если я что и узнал от своей матери за все эти годы, пока отец натаскивал меня ненавидеть, то это. Любовь побеждает. Для обоих. И для того, чтобы это случилось, не нужно быть героем любовного романа.
Гарри во все глаза смотрел на него.
— Она мне этого не говорила.
— И не скажет. Она знает, как ты отреагируешь.
— Откуда тебе знать, как я отреагирую?
— Скажу так: я поставил бы жизнь на то, что ты бы ей сказал.
Гарри пожал плечами: — Как я и сказал, Гермиона и словом не обмолвилась о любви. А тебе она что-нибудь говорила?
Драко подавил острое, болезненное сомнение на дне желудка.
— Ей и не нужно.
— Я знаю… знаю, что вы двое занимаетесь кое-чем. Но я думаю, что она просто в растерянности. В крайней степени растерянности. Будь осторожней, Малфой. Не стоит путать эти два чувства.
— Не стану. И не думал.
— Как скажешь.
Драко стиснул зубы.
— Зависть, — пробормотал он, — она как обоюдоострый меч, Поттер.
Вслушиваясь в тихие отзвуки размеренного дыхания спящего Фоукса, Гермиона размышляла о том, как же чертовски был прав Малфой. Думала, почему не озаботилась тем, чтобы поверить ему. Не дала себе потерять веру в то, что Директор изменит происходящее. Исправит все. Без сомнения, за прошедшее время она итак потеряла веру в столько вещей, так почему еще одна должна иметь хоть какое-то значение? Или может, лишись она еще одной настолько важной для нее истины, это ее просто уничтожит. Осталось так мало вещей, на которые она еще могла полагаться. И столько вещей, которые она считала прописными истинами, начали таять на глазах — медленно, одна за другой.
Рон. Где он? Сколько прошло времени с их последнего разговора? Если быть точной? Почему проигнорировала все его попытки? Все его такие притягательные проявления заботы, непрерывные искренние попытки достучаться до нее. Быть рядом с ней. Он так отчаянно пытался оставаться другом ей, остановить ее попытки задвинуть его в прошлое, как то хорошее, что у нее было. Как все то хорошее, что у нее было.
