Жду ответа полностью

— Скоро будем в больнице, — говорит отец Райана. — Слушай меня, сын. Ты не истечешь кровью.

Райан еще в сознании, слова отца пробиваются в него по краям, как солнечный свет по границам оконных ставень. Глаза его плотно закрыты, тело трясется, он изо всех сил старается держать на весу левую руку. «Скоро будем в больнице», — говорит отец, Райан стискивает и разжимает стучащие зубы, под закрытыми веками играючи катятся разноцветные волны — зеленые, цвета индиго.

На сиденье между ним и отцом в пенопластовом охладителе, вмещающем восемь кварт льда, лежит отрезанная кисть.

Кисть весит меньше фунта. Ногти коротко подстрижены, на подушечках пальцев мозоли от гитарных струн. Кожа теперь синеватая.

Деревенская глушь Мичигана, часа три майской ночи со среды на четверг. Райан не имеет понятия, далеко ли больница, но вслед за отцом повторяет скоро будем скоро будем,отчаянно желая верить, что это правда, а не общепринятое успокоительное заверение. Однако не совсем верит. Глядя перед собой, видит только склонившиеся над дорогой ночные деревья, разлившийся свет автомобильных фар, за которым гонится автомобиль, темноту без всяких городов и строений, темноту, дорогу, луну.

Через несколько дней после окончания средней школы Люси среди ночи покинула город вместе с Джорджем Орсоном. Строго говоря, они не сбежали — правда, об их отъезде действительно никто не знает, и правда, что никогда не узнает, куда они направились.

Они согласились, что необходима определенная степень секретности, умолчания. Пока сами не разберутся. Джордж Орсон не только ее любовник, но еще и бывший учитель истории в школе, что сильно осложняет дело в Помпее, штат Огайо.

Фактически дело не так плохо, как кажется. Люси восемнадцать, почти девятнадцать — по закону совершеннолетняя, — родители умерли, друзей, достойных упоминания, не имеется. Она жила в родительском доме со старшей сестрой, Патрисией, но близки они никогда не были. С разнообразными тетками, дядями, кузенами и кузинами практически не общалась. Насколько ей известно, у Джорджа Орсона вообще никаких связей нет.

В таком случае почему бы и нет? Они начисто порвут с прошлой жизнью. Начнут новую.

Впрочем, возможно, она предпочла бы бежать с ним в какое-то другое место.

Через несколько дней доехали до Небраски — она спала, не заметила, как свернули с межштатной автострады. Когда открыла глаза, машина шла по длинному пустому хайвею, ладонь Джорджа Орсона спокойно лежала у нее на бедре: такая у него была ласковая привычка — держать ее за ногу. Она увидела себя в боковом зеркале: волосы взъерошены, в солнцезащитных очках отражаются неподвижные полосы степной травы, зеленоватых лишайников. Выпрямилась на сиденье.

— Где мы? — спросила она, и Джордж Орсон на нее оглянулся. Взгляд отсутствующий, меланхоличный. Она представила себя ребенком — ребенком из маленького городка в старом семейном автомобиле; крупные мозолистые руки отца-водопроводчика стискивают руль; мать курит на переднем сиденье, хоть она медсестра, выпуская дым в чуть приоткрытое окно; сестра спит позади, за спиной у отца, дыша ртом; и Люси, тоже позади, приоткрывает глаз щелочкой, видит бегущие по лицу тени деревьев и спрашивает: «Где мы?»

Она встряхнулась, прогнала картину.

— Почти на месте, — пробормотал Джордж Орсон, словно вспомнив о чем-то досадном и грустном.

А когда она снова открыла глаза, увидела мотель. Машина стоит перед ним, над ней вздымается силуэт башни.

Люси не сразу сообразила, что предположительно это маяк. Скорее, фасад постройки выполнен в виде маяка. Большая округлая конструкция из бетонных плит высотой футов шестьдесят, широкая в основании, сужающаяся кверху, раскрашенная спиральными красными и белыми полосами вроде «столбика парикмахера». [1]

«Мотель „Маяк“» — возвещала крупная негорящая неоновая надпись в причудливом морском стиле — буквы как бы из канатов с узлами. Люси, сидя в автомобиле, в «мазерати» Джорджа Орсона, таращила на нее глаза открыв рот.