Дедушка. Я не видел своих дедушку с бабушкой, не знал их имен. Родители отца умерли задолго до моего рождения. Родители матери жили в Америке, я не хотел их знать.
— Он его видел? — я старался сохранить голос ровным. — Своими глазами?
— Он так думает. Но он был очень мал, — она провела кончиками пальцев по поверхности оранжевого помидора. — Он говорит, что эти воспоминания похожи на сон.
Пот блестел на ее висках, был над ее верхней губой. Я провел рукой по лбу.
— Поверить не могу, что тут так жарко, — сказал она, облизнув губы.
Я, не подумав, повторил за ней, ощутил соль на языке.
— Так ощущается лето в Тайване без костюма с кондиционером, — ответил я и схватил плетеную корзинку.
— Я помогу, — сказала она.
Мы двадцать минут провели в тишине, наполняли корзинку кривыми помидорами и огурцами. Горные ветерок шелестел листьями вокруг нас, птицы пели в глубине зарослей. Когда мы закончили, губы ю-девушки были белыми, пряди черных волос, выбившихся из ее хвостика, прилипли к ее влажной шее.
Ее дыхание было быстрее, чем у испуганного зайца.
— Думаю, нам пора внутрь, — сказал я, поднимая корзинку.
Она встала со мной.
— Я хочу попробовать.
Я склонил корзинку, ее ладонь коснулась помидоров и огурцов, словно они были драгоценными камнями, а не жалкими овощами. Она выбрала продолговатый помидор, краснее остальных, потерла большим пальцем кожицу и откусила. Она тут же скривилась и поежилась.
Я рассмеялся.
— Не вкусно?
— Он кислее, чем все, что я пробовала.
Я ухмыльнулся. Конечно, она ела идеально выращенное. Мы вернулись к дому, и она доела плод.
— Мне нравится этот вкус… земной, — сказала она. Я увидел, как она озирается, пока мы приближались к двери лаборатории.
Дверь открылась от моего голоса, мы прошли в относительную прохладу здания. Я опустил корзинку на обеденный стол и кивнул на ее шлем рядом.
— Тебе стоит надеть его.
— Позже, — пробормотала она и прошла к окнам, глядя наружу.
Я сел на стул и ввел пару команд в ноутбуке. Деньги были переведены. Я выдохнул, выпуская напряжение, что копилось во мне после похищения девушки. Триста миллионов были риском, но дело стоило риска. Этого хватило бы, чтобы Виктор оделся как ю-парень и притворился одним из них, влился в их закрытое элитное общество. Мы уничтожим их изнутри.
Мы хотели вернуть синее небо.
— Что ты собираешься сделать с деньгами? — она развернулась, ладони были сцеплены перед ней.
Я вздрогнул от звука ее голоса и закрыл МакПлюс.
— Не знаю. Ремонт?
Она смерила меня взглядом, я отвернулся первым и посмотрел на комнату, которую уже год считал домом. Нужно уходить отсюда. Я буду скучать по этому месту.
— Сначала смени гардероб, Темный конь.
Я невольно рассмеялся.
— Как тогда тебя зовут?
— Серьезно? — она насмешливо вскинула брови.
Я пожал плечами.
— Какая разница? — она мне нравилась. Я хотел знать.
— Дайю, — ответила она.
— Из романа?
Она удивленно улыбнулась и стала очень красивой.
— Ты читал?
Я много читал, чаще из андернета, но нашел «Сон в красном тереме» забытый в ящике стола в магазине мелочей. Владелец отдал мне ее даром, отмахнувшись и не взглянув. Книги не стоили бумаги, на которой были напечатаны.
— Цветы вокруг меня, птичья песнь в моих ушах, — пробормотала она под нос.
Я читал книгу достаточно раз, чтобы узнать строку из стихотворения, которое герой Баою использовал, когда думал о героине, тезке Дайю.
— Смягчат мою потерю, я забуду о слезах, — ответил я.
Она взглянула на меня, глаза сияли из-за грязного воздуха или страха.
— Ты читал.
Эта книга была моей любимой. Но ей не нужно было знать это. Вместо этого я сказал:
— Ты не выглядишь как трагическая героиня.
— Да? — она прислонилась к стеклу и выпрямилась, расправив плечи. Я успел заметить тоску в ее глазах. Сильное желание. Что ю-девушка могла хотеть, если уже все имела?
— Нам лучше идти, — сказал я. — Мне нужно вернуть тебя твоей семье, скоро стемнеет.
Дайю подняла шлем и поправила воротник, потом надела шлем. И она сразу стала другой, менее человечной. Было сложно поверить, что за стеклом была почти нормальная девушка. Умная и с чувством юмора.
— Мне придется снова дать тебе сон-чары, — виновато сказал я.
— Нет. Завяжи мне глаза, если нужно.
— Я не могу так рисковать. Я добавил кое-что, чтобы ты забыла, — я видел, как ее глаза расширились от паники, даже в шлеме. — Не все. Последние сутки.
Она покачала головой.
— Прошу, не надо.
Но я взял ее за руку и уже тащил к двери.
— Нам обоим будет безопаснее, если ты не будешь ничего помнить. Поверь, — я ощущал себя глупо, произнося последние слова.
Мы вышли в грязную влажность вечера. По горе спускаться несколько часов, к тому времени стемнеет. Даже если я заброшу лабораторию, нельзя рисковать и позволять ей помнить это место, помнить меня.
Солнечный свет блестел на ее шлеме, и я был рад, что не вижу четко ее лицо, пока тащил ее. Она боролась, но я был сильнее. Она зашла вперед и смяла ладонью ткань моей рубашки.
— Но я хочу помнить, — сказала она.
Я схватил ее за запястье. Вонзил иглу в ее раскрытую ладонь. Шипение показалось слишком громким.
— Все мы хотим, — прошептал я и поймал ее, когда она обмякла.
