После той ночи Кузьма стал бояться встреч с дочерью. Ему казалось, что он обязательно будет отступать и дальше перед всеми её желаниями, она быстро почувствует это и никогда не будет слушаться. Поэтому он чуть не прятался от неё и всегда притворялся спящим, если сидел в гостиной, а она заходила. Однажды он даже услышал вопрос, который Полина задала Петровичу: «А папа заболел?». Прятался он и от Стрельцова, тот, впрочем, не искал разговора. Утром он уходил на море и возвращался к ужину, за которым мужчины пили в молчании или вели незначительные бытовые разговоры.
Так проходили дни.
– Хватит дуться, Кузьма, – сказал как-то вечером дед, зайдя в его комнату. – И хватит уже притворяться, что спишь. Или ты заболел?
– Нет, – ответил тот, не открывая глаза.
– Может, тебе хоть Борьку привести. Ты даже его забросил.
– Он справится. Он всё понимает. Борька верный.
– Ты за что обиделся-то на нас?
– Можешь быть доволен – в Крае теперь всё по-старому, я тут больше не решаю.
– Кузьма, ну как же ты не понимаешь: ты и раньше не решал! Тебя просто хотели использовать.
– Кто?
– Не знаю. Но думаю, что хозяева твои из армии. Ты сам не думал про это?
– Никто меня не использовал, дед. В Одессе не смогли, а тут и подавно. Уж там, поверь, ещё те гадюки были.
Кузьма раздражённо вылез из постели. Спустился на первый этаж в гостиную. Он и вправду спал, когда Петрович пришёл. Часы показывали девятый час вечера.
– Всех нас пользуют, стыдиться нечего. Мы как были скотом для них всех, – дед показал пальцем вверх, – так и остаёмся. Сейчас ты хоть сам о себе можешь позаботиться, без хозяев.
– Ладно.
– Ты на меня рукой не махай, я человек старый, кой-чего понимаю.
Кузьма не собирался ввязываться в очередной спор и включил телевизор, уставился туда безмысленно, ощущая лишь бесконечное раздражение, но в этот раз что-то новое пришло ему в голову.
Дождавшись, когда дед выговорится и уйдёт, он взглянул на картину. С той самой ночи он избегал её. С неё начались сомнения, грозные языки пламени, изображённые на ней, вошли в видение, которое остановило его от расправы. Кузьма отчётливо увидел в ту секунду, что если последует дальше, туда, куда призывает его война, то уничтожит свою семью, станет безнадёжно одиноким псом, которому некуда будет вернуться.
Картина висела ровно на том же месте, что и дни назад. Он думал, домашние перевесят её или вообще уберут, однако, не соответствующая остальному дому, она была на месте.
Кузьма вышел из дома, позвал Борьку, сел в «Жигули». Машинка натужно завелась, но поехала. Борька высунул морду на улицу и глотал холодный ночной воздух. Он уже отвык от поездок, и ему снова было интересно. Они двинулись в сторону посёлка, но, не доезжая до центра, свернули на объездную дорогу вдоль частного сектора, который без туристов выглядел в поздний час полумёртвым. Лишь редкие огни пробивались из темноты, фонарей тут сроду не стояло, попутных или встречных машин не попадалось, и Кузьма стал сомневаться, найдёт ли дорогу.
Тем не менее, привычка не подвела, и через полчаса он свернул на нужном перекрёстке и поехал в горку на север, забираясь на один из пологих холмов Пшадского перевала. На склоне стоял дом, занятый художником, Кузьма без труда нашёл его, потому что это был самый большой и дорогой дом в этих окрестностях. В нескольких окнах горел свет, и Кузьма без раздумий направился к парадному входу.
Мужчина лет пятидесяти сидел в саду чуть поодаль от крыльца и курил сигарету. Хотя на него падал рассеянный свет уличной лампы, подвешенной в полуголых ветвях вишни, Кузьма не увидел его и стал колотить в дверь, но, когда Борька гавкнул, заметил художника.
– А, вот вы где! – воскликнул он.
– Приветствую, – меланхолично ответил художник.
– А вы художник Нестор?
– А вы Кузьма?
– Я да, откуда знаете?
Художник небрежно пожал плечами, потушил сигарету в пепельнице, стоявшей на столике рядом, и поднялся.
– Нестор. Но можно просто Михаил, – он протянул руку. Кузьма едва почувствовал короткое вялое пожатие. – Нестор – это мой творческий псевдоним.
– Ага.
– Я вас давно жду.
– Правда? – искренне удивился Кузьма.
– Да. Уже стал сомневаться, придёте ли вы.
– Ну, я, э-э…
– Я присяду, разрешите?
– А, ну это как вы хотите.
Художник сел раньше, чем Кузьма закончил отвечать. Он закурил ещё одну, закинул ногу на ногу, надел очки. Склонил голову чуть вбок и подложил руку под подбородок, словно рассматривая экспонат. Кузьма чувствовал себя здесь неуютно. Дом был большой, но казался хрупким и слабым: весь в каких-то декоративных орнаментах, с гигантскими, на полстены окнами, раскрашенный в ядовитый зелёный цвет, увитый виноградными лозами. Мужчина перед ним тоже был хрупкий и слабый, одетый в майку и шорты, ноги и руки у него были бледные и худые, грудь впалая, румяные щёки гладко выбриты. Вроде немаленького роста, но Кузьма всё равно стоял над ним как великан, а художник смотрелся мальчишкой.
– Так что же? Приступим? – с улыбкой спросил художник.
– К чему?
– Подозреваю, это зависит от вас.
