В последних числах мая настал день, который с самого утра показался Стрельцову отличным от прочих. Он встал не умиротворённым, как прежде, не ощутил сладостного мирного безразличия. С первых же минут после пробуждения, ещё во время зарядки, он уловил тревогу всюду вокруг: в покачивании сосновых ветвей под порывами ветра, в прикосновениях травы к босым стопам.
Стрельцов надеялся, что утренний кофе или скромный завтрак (он ел только творог или овсянку по утрам) помогут вернуть всё на круги своя, но и пища была иной на вкус, не приносила обычной тихой радости. Со вчерашнего дня – дня убийства – установилась невыносимая жара, небо вычистилось от облаков и дымки, умылось спелым солнечным сиянием и стало кристально чистым. В восемь утра температура подобралась к тридцати.
Стрельцов вышел на берег моря, к своим камням. Скинул рубашку, шорты, обувь, прыгнул в воду. Солёная прохлада приняла его. Стрельцов поспешил заплыть далеко в море, сегодня довольно безмятежное, – лёг на волны, позволяя воде унести себя как можно дальше. Постепенно берег удалился настолько, что почти исчез из виду. Голову припекало, и Стрельцов понял, что природе ничего не стоит поглотить его и тут же скрыть следы убийства.
Он стал работать руками, чтобы поскорее вернуться на сушу, но был отлив, к тому же он устал, и вот уже море отматывалось совсем медленно, как бы нехотя. Стрельцов подумал, что если умрёт, от него останется совсем немногое: несколько десятков горюющих семей, чьих сыновей, братьев, отцов он убил; несколько десятков квадратных метров новенькой квартиры, подаренной государством за то, что он метко бил врага; полдесятка часов его речи на Катином диктофоне, вязнущая в смерти любовь к Марине. Пожалуй, и всё. Ему страстно захотелось, чтобы осталось даже меньше, и он поплыл к берегу активнее, чтобы вернуться в Москву, продать поскорее квартиру, раздарить полученные деньги тем, кого убил, и обязательно, всенепременно, помочь Кате написать об этой войне книгу – даже заставить её, если придётся. Эта книга должна существовать.
Стрельцов достиг берега к одиннадцати. К этой минуте все желания в нём погасли – телу лишь хотелось опереться на твердь и напитаться пресной водой. Течение отнесло его далеко в сторону, и он около полутора километров шёл в одних плавках по отмели, чтобы вернуться к вещам. Его ждали Кузьма с Борькой.
– Чего это ты такой хмурый, Профессор?
– А? Да не, – Стрельцов улыбнулся, – просто задумался как следует.
Он жадно припал к горлышку фляги. По виду Кузьмы он понял, что тот пришёл не просто так и тоже почувствовал перемены. А может быть, стал их причиной.
– Санька, моего друга, убили вчера, – сказал он, пока Стрельцов одевался.
– Кто?
– Мои.
– Все?
– Нет, двое. Я думаю, что двое. Теперь с ними надо что-то решать… И быстро.
Стрельцов вспомнил, когда последний раз слышал такой голос. Это разговаривал не Кузьма. Над пляжем раздавался голос командира, который сообщал ему приказ.
– Не-не, стой, я не буду, – поспешил сказать Стрельцов.
– Не будешь?! – зыркнул Кузьма.
– Даже не надейтесь. Всё. Того нету.
Кузьма посмотрел на него хищно.
– Всё! Ничего больше не умею! Всё оставил там! Не помню ни как собирать винтовку, ни как целиться… Слушай, Кузьма, почти полгода прошло. Всё. Забудь. Не говори мне ничего. Сочувствую твоей потере, надеюсь, полиция с ними разберётся.
– Руки помнят, – тихо сказал тот.
Кажется, у него не было оружия, но все трое знали, что у Кузьмы достанет сил убить Стрельцова голыми руками за неподчинение; да и мало ли раз сам Стрельцов видел задушенных Кузьмой, забитых до смерти, больше похожих на кучу мяса в кожаном мешке, мечтающих о смерти. Исход прямого, безоружного столкновения был предрешён, но Стрельцов знал, что соглашаться нельзя. Сколько десятков раз, в дороге, и уже по прибытии сюда, Марина предупреждала его…
Он встал по стойке смирно, высоко поднял голову и готов был умереть. «Камнем ты это сделаешь или руками? Лучше бы, конечно, камнем, ведь достанет одного удара, и тогда тело смогут привести в состояние, в котором не стыдно показаться матери, отцу… Они, возможно, единственные, кто вправе не чувствовать за меня стыд. Кое-что по-настоящему чистое во мне они действительно видели – то, что даже я не увидел».
Однако Кузьма не спешил вставать. Он испытующе смотрел на своего бывшего снайпера. В нём тоже не сразу проснулась память. Очень многое он забыл в госпитале. Рана располагала: сильно контуженного, его еле откачали, еле выковыряли пять разворотивших грудь и ключицу осколков – он вполне заслужил право на беспамятство. Что ещё важнее (об этом знал только Стрельцов, потому что был там, когда Кузьма должен был истечь кровью и умереть), командир не стонал, хотя ещё несколько минут оставался в сознании, не звал никого из людей, а просто лежал и испускал дух. Каждый вздох давался ему с трудом, однако умирал он с достоинством, в молчании, и в некотором смысле заслужил, чтобы кое-что забыть.
– Только мы с тобой знаем, да? – усмехнулся Кузьма.
– Ага.
– Ну и чего ж ты вытащил меня тогда?
