Сегодня она не разговаривала ни с одним человеком и не выходила никуда в течении пятнадцати часов. И все же… эти часы были радостными, одиночество пришлось ей по душе. Она была если не счастлива, то уж по крайней мере довольна.
Она не могла припомнить лучшего дня в своей жизни. Она не понимала, что с ней происходит.
Свет в спальне не горел; только полоска света, пробивавшегося из полуоткрытой двери в гостиную, рассеивала царящий в спальне полумрак. С трудом можно было различить плакат на стене, на котором было написано одно слово: ЛЮБОВЬ.
Элен Майли, одетая, сидела на полу, прислонившись к спинке кровати. Она курила сигарету, стряхивая пепел прямо на пол. На ней были ее очки в роговой оправе. Она была простужена: то и дело шмыгала носом и утирала его рукой.
Она наблюдала, как Гарри Теннант ходит взад и вперед по комнате: руки глубоко засунуты в карманы, печальные глаза смотрят в пол. Время от времени на него падала полоска света из гостиной. Один раз он остановился перед плакатом со словом «любовь», внимательно посмотрел на него и опять принялся ходить.
— В чем дело, Гарри.
— Ни в чем. Ни в чем.
— Тебя что-то беспокоит. Я же вижу.
— Я понимаю, сегодня у тебя никудышная компания, милая. Извини. Дело в том… Черт, я не знаю.
— Может быть ты заразился от меня простудой? Сейчас многие болеют.
Он посмотрел на нее и мягко улыбнулся:
— А может быть у меня рана в душе?
— Что?
— Рана в душе?
— Что это значит?
— А-а… ничего. Я просто каламбурю.
— Что я могу для тебя сделать? — встревоженно спросила она. — Я могу что-нибудь для тебя сделать?
Он покачал головой.
— Нет, малыш. Но я благодарен тебе.
— Хочешь лечь в постель? Хочешь, чтобы я разделась?
Он попытался рассмеяться. Он подошел к кровати, сел рядом с ней, взял ее руку и поцеловал кончики пальцев.
— Элен, ты просто прелесть. Ты думаешь, что если погрузить моего малыша в твою теплую норку, то это решит все проблемы?
— Это всегда решает мои проблемы, — упрямо ответила Элен. — Большинство из них.
Гарри положил руку на ее обнаженное колено.
— Видишь это?
— Что?
— Вот это.
— Мою коленную чашечку?
— Да, — кивнул он. — Когда ты идешь мне навстречу, я вижу эту мышцу, вот эту, над твоей маленькой розовой коленной чашечкой; я вижу, как она сокращается и увеличивается, когда ты идешь. Это самое сексуальное зрелище, которое я видел в жизни.
— Ну, ты даешь, — рассмеялась она.
— Да, наверное. Но сегодня на улице я поймал себя на том, что смотрю, как сокращается эта мышца у каждой идущей мне навстречу женщины. Гарри — сексуальный извращенец. На следующий год меня будут возбуждать локти.
Он встал и опять заходил по комнате.
Он то появлялся на фоне пробивающейся из гостиной полоски света, то исчезал, погружаясь в полумрак. Белое-черное, белое-черное.
— Прошлой ночью у нас был большой спор, — сказал он ей. — Именно большой. Мы были близки к тому, чтобы подраться. Он решил съехать. Когда я проснулся утром, он паковал вещи. Мы ничего не сказали друг другу, но я думаю, он съедет.
— Из-за чего вышел спор?
— Ему совсем нет необходимости съезжать. В этой квартире хватит места нам обоим. Мы можем друг с другом не разговаривать. Боже, малыш, он же родился в этой квартире. Мы не смогли отвезти маму в больницу вовремя, и он родился прямо там. Это его дом. И теперь он съезжает. Его не будет, когда я вернусь, я знаю точно.
— Из-за чего вышел спор? — спросила она опять.
— О… обычное дело. Из года в год одно и то же. Его интересует, когда я собираюсь что-нибудь сделать для нашего народа. Так он и говорит: »…для нашего народа».
— Делать что, Гарри?
— Работать с ним во всех этих организациях. Писать для них.
— Писать что? Хочешь сигарету?
— Да. Хорошо, спасибо.
Он остановился, чтобы взять у нее сигарету и зажечь спичку. Она поразилась тому, каким предстало его лицо, освещенное спичкой. Искаженное, угловатое…
— Ну… он хочет, чтобы я писал письма, статьи, прокламации, уставы, плакаты… и тому подобное.
— А ты этого делать не хочешь?
— Малыш, я хочу это делать. И еще я хочу летать и ходить по воде. Разве тебе никогда не доводилось хотеть того, чего ты не можешь?
— Не знаю, — ответила она слегка изумленная. — Может быть. Сейчас уж не припомню. Чаще всего я делаю то, что мне хочется.
— Ты счастливая.
— Наверное. Что же ты сказал своему брату?
— Я сказал ему правду. Сказал, что во мне этого просто нет. Расовые проблемы просто не трогают меня. Мне совсем неинтересно. Я знаю, что это моя вина. Но тут уж ничего не поделаешь.
— И что твой брат сказал на это?
— Он сорвался. Я говорил тебе, что все это много для него значит. В этом вся его жизнь. Я говорил тебе, что несколько лет назад ему разбили голову?.. Да, наверное говорил. Ну вот, тогда он принялся обзывать меня.
— Обзывать? Ты хочешь сказать, что он ругался?
— Нет, не ругался. Он обзывал меня дядей Томом и другими обидными именами. Понимаешь, в том смысле, что я продался. Черт!
— Ладно, не расстраивайся так, Гарри.
— Он сказал мне, что я считаю себя белым. Сказал, что я витаю в облаках. Сказал, что мне лучше поскорее вернуться на землю, иначе рано или поздно со мной случится что-либо скверное.
