Я покачала головой.
— В чем дело, Эван, тебя что, Коул приложил по голове? Твое настроение изменилось как по волшебству, а теперь ты еще и вымещаешь свою злость на мне?
— Ты остаешься?
— Остаюсь? — эхом повторила я, теперь уже совсем ничего не понимая.
— Ты остаешься в Чикаго или сваливаешь в Вашингтон чуть больше, чем через неделю?
— Я… — Я снова облизала пересохшие губы. — Я просто хочу прояснить эту ситуацию. Коул ворвался, и вы унеслись как подстреленные, а когда ты вернулся, между нами словно стена выросла. Я, конечно, понимаю. Есть вещи, о которых ты не хочешь говорить... Вещи, о которых мы оба знаем, но предпочитаем молчать. В этом есть и моя вина, я тоже играю с огнем. — Я перевела дух, не совсем понимая, почему задыхаюсь — из-за его безумного вождения или из-за того, что собиралась сказать. — Но я не хочу больше утаивать что-то. Мне не нужны красивые истории, метафоры или всякие если бы, да кабы. Мне нужен ты. Такой, какой есть. Настоящий ты.
Я изливала ему душу, наблюдая за его лицом. Я пыталась увидеть хоть какой-то отклик, какую-то нежность, понимание, облегчение.
Вместо этого я увидела лишь жесткость и ожесточение. И сожаление. Я почувствовала, как по телу скачут ледяные колючки страха.
Он отвернулся, уставившись на какую-то только ему видимую точку на ветровом стекле.
— Я тоже этого хочу, — сказал он наконец.
Я выдохнула с облегчением и ждала, что он скажет хоть что-нибудь еще. Правду. Позволит мне увидеть, что находится под его неприступными доспехами.
Но он сказал нечто совсем другое.
Он медленно и отчетливо повторил свой вопрос:
— Ты остаешься в Чикаго? Или уезжаешь в Вашингтон через неделю?
— Черт тебя подери, Эван, — я закричала, теряя остатки терпения. — Почему ты у меня это спрашиваешь?
Он смотрел вперед, но в его голосе слышалось то же безумное напряжение, которое испытывала я.
— Ответь мне на вопрос.
— Я… Да, — выпалила я. — Ты прекрасно знаешь, что у меня работа. И через несколько дней у меня будет собственное жилье.
Он спокойно завел машину и вырулил на дорогу. Я замерла, понимая, что мы только что пересекли ту еле заметную грань на песке, которую он начертил. Когда мы доехали до моего дома, он проехал мимо стоянки и притормозил у тротуара. Он продолжал сидеть за рулем, и до меня не сразу дошло, что он ждет, пока я выйду из машины.
— Какого хрена, Эван?
— Ты не честна даже с самой собой, Лина, — проговорил он, поворачиваясь ко мне. — Не жди от меня большей правды, чем ту, которой готова поделиться сама.
Всю оставшуюся ночь и весь следующий день я прокручивала его слова в голове снова и снова, словно назойливую детскую считалочку, которая уже переросла в какое-то назойливое жужжание, от которого не отделаться.
Вначале я была чертовски зла. Я мерила шагами комнату, пила, что только было, и старалась не вымещать зло на том, что попадалось под руку. Мне нравились практически все вещицы в квартире Джена, а потому я принесла в жертву Эвану Блэку только одну кофейную чашку.
Я пыталась выпустить пар, сжигая калории и шагая по квартире как ненормальная. При этом я бормотала что-то себе под нос, как одержимая, и на ходу сочиняла какие-то непотребные ругательства.
Затем я наконец села и попыталась посмотреть телевизор в надежде заглушить маленький противный голосок, который то и дело возникал в голове и говорил мне, что Эван прав, прав, прав.
Но голос перекрывал все звуки, и я не могла сконцентрироваться. Ни на CNN, ни на сменяющих друг друга сериях про Баффи. Даже симпатяга Гордон Рамзи не мог своими шикарными тирадами в адрес непутевых шеф-поваров перекричать этот противный голосок в моей измученной голове.
Черт бы тебя побрал, Эван Блэк.
Он был прав.
Он был прав, но я была слишком труслива, чтобы что-то менять. Я прожила всю свою жизнь, подчиняясь чьим-то условиям. И теперь не знала, как можно жить иначе. Получается, я понятия не имела, как быть собой.
Боже мой, я испортила все, что смогла. Мои родители потеряли не одну дочь, а сразу двух. Потому что они даже не знали, кто такая Анжелина, только не после всех изменений, которые со мной произошли. Я так старалась заменить им Грейси, что полностью потеряла себя. Я сама похоронила их младшую дочь.
Вот уж замалчивание так замалчивание. Я — сама недосказанность! Победитель лотереи! И мне потребовалось влюбиться, чтобы наконец-то понять это.
— Мисс Рэйн?..
Я стояла в патио около стеклянного ограждения и смотрела на озеро, но не видела его. Услышав голос Петерсона, я повернулась.
— Да?
— Вам принести что-нибудь? Вам надо поесть хоть немного.
— Я не голодна.
— Вы не завтракали, — он помолчал. — Я могу вам чем-нибудь помочь? Хоть как-то?
— Нет.
Как он мог помочь мне, когда я сама не могла справиться с этой невыполнимой задачей? Я даже думать логично не могла, у меня не получалось собраться.
