В дальнем стане поднялись хоругви. Наспех подбирались мертвые тела. Уносили раненых. Служили молебен за дарованную победу…
– Пойдем, боярчик-батюшка. Матушка боярыня, старица, истомилась, ждет, я чаю, ни жива ни мертва, – тронув за руку Мишу, произнес Сергеич. – Не воскресить все едино ни князя Никиты-витязя, бранную кончину восприявшего, ни других православных! Господа Бога надо благодарить, что отбили у ляхов снеди и самих их прогнали, окаянных! Не скоро сунутся они опять.
И старик трижды перекрестился, глянув на купол Чудовского храма.
Молча прошел Миша к себе на подворье. Старик-воротник, узнав в надвигавшихся сумерках юного хозяина, впустил его.
Юный Романов вступил на крыльцо, вошел в сени и остановился на минуту, чтобы прийти в себя и успокоиться немного от пережитого им волнения, прежде чем пройти к матери. Затем, придав своему расстроенному лицу спокойное выражение, он переступил порог горницы.
Его мать была не одна в светелке.
Здесь находились княгиня Черкасская и Иван Никитич, бывший думский боярин, едва державшийся на ногах от болезни и слабости. Он уже не вмешивался в дела правления, там заседали братавшиеся с гетманом бояре, сторонники Сигизмунда.
На лавке, скрывшись в темном углу горницы, сидела какая-то черная фигура не то инокини, не то странницы, которую Миша едва заметил в переживавшемся им волнении.
– Наконец-то вернулся, голубь мой сизокрылый! – прошептала старица Марфа. – Истомились мы, тебя дожидаючись…
– Матушка! Победили наши! Отступили ляхи поганые! Отбили у них возы с хлебом… Не попасть им в Кремль! – горячо вырвалось из груди юноши.
Старица Марфа поднялась в волнении со своего места.
– Верно ли? Так ли, сыночек? – переспросила она пересохшими от волнения губами.
– Верно, матушка! Спроси Сергеича! Сами видели, как наши гнали ляшские полки.
– Стало быть… – вставил свое слово Иван Никитич, – надо готовиться всем нам к голодной смерти… Последних воробьев поели в эти дни в осаде… Хлебушка давно не пекут, мука вся вышла… Што ж, никто, как Бог! Слава Тебе Господи, что не удалось мучителям отечества получить припасы!
– Слава Тебе Господи! – произнесли за ним тихо женщины и перекрестились.
– Зато вера торжествует православная… Господь помог над ляхами одержать победу… А голод не страшен… Сам владыка Гермоген голодной смертью преставился, так нам, грешным, по его святому примеру не так страшно будет умирать! – горячо вырвалось у Миши.
– Истинную правду сказал ты, племянник, – раздался за спиною у Миши знакомый голос.
Он живо обернулся и изумленным взором окинул говорившую.
– Настя! – радостно вырвалось у него. – Настюша-голубушка, откуда ты?
И он бросился обнимать неожиданную и дорогую гостью, которую уже не думал увидеть когда-нибудь.
Час тому назад эта гостья смиренно постучалась в ворота романовского подворья и упала в объятия ошеломленной неожиданностью старицы Марфы.
Чтобы вместе пережить страшное время или умереть в родной семье, пришла из своей обители молодая инокиня Ирина. Ведь никто из осажденных уже не сомневался, что для Москвы наступали последние дни!.. Голод и месть запертых в осаде озлобленных поляков не сегодня-завтра должны были обрушиться на сидевших с ними бояр и их семейства.
И Настя пришла разделить со своими последнюю участь.
Усхудалая, измученная за это злосчастное время, она с нежной любовью смотрела сейчас на своего любимца Мишу. И сердце ее сжималось тяжелым предчувствием неотвратимой беды. Кто знает, что может случиться завтра, когда озлобленные, изголодавшиеся ляхи будут рыскать по домам бояр, отыскивая добычу и пищу?.. О, если б хоть князь Никита был здесь… Он молодой и смелый… Он сохранит ей ее золотого Мишу, и сестру-старицу, и всю семью!..
И Настя вслух выразила эту мысль.
Тихий вздох вырвался в ответ на это из груди Миши. Карие глаза юноши опустились под зорким взглядом тетки.
И по этому стону, и по опущенному долу взору молодая инокиня поняла все…
– Князь Никита? Где он? Изведал ты о нем что-либо? Жив ли он? Помер? Убит? – спросила Настя взволнованным, дрожащим голосом.
Сильнее защемило сердце юноши. Он поднял голову… Невыразимою грустью наполнились его глаза… И дрогнувшие губы шепнули:
– Настюша… родимая… видел я… сам видел, как князь Никита замертво упал с конем под ударом вражьим…
И Михаил прижался кудрявой головою к плечу инокини.
Бледная рука молодой монахини ниже надвинула на глаза иноческую повязку, и чуть слышно произнес покорный, смиренный голос:
– Господь ведает лучше нас в добре и в лихе… И да будет Его святая воля над всеми нами во веки веков.
– Аминь! – произнес такой же смиренный голос другой инокини, старицы Марфы.
Следствия победы над гетманом Ходкевичем не замедлили отозваться на судьбе осажденных. Отнятые ополченцами Пожарского у поляков хлебные и другие запасы вырвали последнюю надежду на пропитание у кремлевских осажденных.
Призрак начинавшегося еще до этого голода теперь разрастался до величины огромного несчастья. Поляки зверями смотрели на богатых бояр, хотя пан Гонсевский всеми силами удерживал их от грабежа.
