Машинистъ Иваненко, который въ это время былъ дежурнымъ, повернулся, открылъ сонные глаза, и пробормоталъ охрипшимъ отъ сна голосомъ:
— А… что… чай?.. Хорошо!.. А ты что людямъ спать не даешь?
— Да развѣ дежурному спать полагается? Ты лучше скажи мнѣ, отчего не оставилъ моего паровоза въ «депѣ», чтобы его смазать, а загналъ на дворъ?
— Какъ зачѣмъ! — возразилъ Иваненко, нѣсколько прочухавшись отъ сна и находясь уже въ сидячемъ положеніи, — вѣдь ты первый на очереди, поэтому, какъ водится, изъ «депа» аленъ-маширъ на свѣжій воздухъ, тѣмъ болѣе, что мнѣ надо было поставить туда другой паровозъ для ремонта.
— Такъ ты бы хоть подождалъ, чтобы мой помощникъ паровозъ помазалъ.
— Ну, братъ, это не ждетъ; а ты лучше скажи своему помощнику, чтобы онъ раньше приходилъ къ поѣзду, тогда бы и мазалъ себѣ паровозъ въ «депѣ».
— Я ему это и говорилъ, — возразилъ Ефремовъ, — а онъ мнѣ говоритъ, что ты съ самаго вечера паровозъ на дворъ угналъ.
— Такъ ты скажи ему, что онъ вретъ. Я дѣлалъ маневры не болѣе какъ часъ тому назадъ; его тогда и не было, онъ вѣрно сейчасъ только пришелъ.
Съ этими словами Иваненко всталъ съ кровати, пересѣлъ на табуретку и обѣими руками облокотился на замасленный столъ, на которомъ стояла обыкновенная лампа съ жестянымъ резервуаромъ.
— Гдѣ же твой чай? — спросилъ онъ Ефремова.
— Вотъ сейчасъ Воронинъ принесетъ.
Говоря это, Ефремовъ поставилъ фонарь на столъ, усѣлся около своего собрата, и обращаясь къ нему, продолжалъ:
— Это чистая бѣда съ этими помощниками! Вотъ мнѣ ужъ подрядъ другой такой попадается: топить совсѣмъ не умѣетъ, а лѣнивъ — такъ и не приведи Господи! И не смѣй ему еще слова сказать: сейчасъ въ амбицію вламывается.
— Что-жъ ты молчишь? — возразилъ Иваненко, — пожаловался бы начальнику: другого дадутъ.
— Легко сказать — жаловаться. Я вотъ уже сбылъ одного, такъ нажилъ себѣ еще худшаго. А будешь часто жаловаться, такъ еще начальникъ обратитъ вниманіе: что это за машинистъ, что себѣ помощника подобрать не можетъ.
— Пустяки!..
— Совсѣмъ не пустяки. Теперь такія времена настали, что начали помощникамъ потачку давать. Я вотъ недавно пожаловался на своего помощника, Воронина этого, такъ еще самъ въ дуракахъ остался. Вотъ какая ехидная шельма!..
— Какъ же это такъ? — спросилъ Иваненко.
— А вотъ какъ: не набиваетъ онъ мнѣ «сальниковъ»[7] — и только; сальники просто свистомъ парятъ, пару не напасешься; а онъ себѣ и въ усъ не дуетъ… Что я ему ни скажу, онъ все свое: успѣю, да успѣю… Вотъ я и пошелъ начальнику жаловаться, а онъ вѣрно, бестія, пронюхалъ это, да поверхъ старой набивки и заложилъ на скорую руку одну плетенку въ одинъ только сальникъ, — вѣрно плетенку-то укралъ гдѣ-нибудь, потому что я знаю, у него готовыхъ не было. Закрутилъ это онъ гайки, какъ слѣдуетъ, и какъ ни въ чемъ не бывало, копается себѣ около паровоза… Приходитъ начальникъ и говоритъ ему: «Вотъ на васъ машинистъ жалуется, что вы не хотите сальниковъ набивать». А онъ отвѣчаетъ: «Зачѣмъ я буду набивать, когда сальники вовсе не парятъ, а набивка совсѣмъ свѣжая; если не вѣрите, такъ извольте посмотрѣть сами. А машинистъ имѣетъ на меня злобу, потому что я ему прислуживаться не хочу, — вотъ онъ и жалуется». Понимаешь-ли ты, какую онъ пулю отдѣлилъ?.. а?..
— Ну, хорошо, а что же дальше-то?
— А дальше вотъ что: начальникъ велѣлъ показать набивку… Онъ это живо отвернулъ гайки, вынулъ верхнюю плетенку и показываетъ. Я посмотрѣлъ, да и самъ удивился: что за чортъ, — плетенка какъ есть совсѣмъ новая. Начальникъ тоже посмотрѣлъ, да и говоритъ мнѣ: «Что же вы, въ самомъ дѣлѣ, напрасно жалуетесь?..» Сказалъ — и пошелъ. А я уже только послѣ смекнулъ, въ чемъ дѣло. Взялъ я штопоръ, ковырнулъ туда дальше, а тамъ — одинъ мусоръ!
— Ха, ха, ха! — засмѣялся Иваненко, — а ты, дуракъ, на удочку и поймался!
— Да на первыхъ-то порахъ не сообразишь. Хотѣлъ я послѣ опять позвать начальника, да ужъ неловко было, да онъ и домой ушелъ.
— Ловко же онъ поддѣлъ тебя, — замѣтилъ Иваненко; — вотъ у меня помощникъ, такъ не могу жаловаться: хоть никогда и не гляди за нимъ.
— А этотъ, такъ я тебѣ скажу: только и ходи около него, какъ нянька. Придешь на паровозъ — его нѣтъ, а инструментъ вездѣ разбросанъ: тамъ ключъ, тамъ зубило… только подбирай послѣ него. А вѣдь отвѣчать-то за все мнѣ приходится…
Въ это время рѣчь Ефремова была прервана приходомъ Воронина, который несъ большой мѣдный чайникъ.
— Ѳедоровъ пришелъ? — спросилъ Ефремовъ вошедшаго.
— Пришелъ, — отвѣчалъ Воронинъ.
— Что же онъ говоритъ? Отчего опоздалъ?
— Говоритъ, что заспалъ.
Съ этими словами Воронинъ поставилъ чайникъ на столъ. И эти три человѣка, судьбы которыхъ, имѣвшія, быть можетъ, совершенно различныя точки отправленія, подъ давленіемъ закона борьбы за существованіе, слились въ одномъ и томъ же кругѣ, — усердно принялись въ эту темную, ненастную ночь, за горячій спасительный напитокъ, между тѣмъ какъ милліоны людей въ это время покоились подъ благодатнымъ покровомъ ангела сна.
