Бурманъ не любилъ Глѣбова, потому что тотъ не питалъ къ нему особаго уваженія; къ Ефремову же онъ, напротивъ, благоволилъ, такъ-какъ тотъ не только выказывалъ уваженіе къ нему, но и машинистомъ-то сдѣлался собственно по его протекціи.
— Какъ же такъ, Карлъ Ѳедоровичъ, — продолжалъ настаивать Глѣбовъ; — вѣдь я раньше пріѣхалъ, такъ, слѣдовательно, ѣхать надо мнѣ, а не Ефремову.
— Это нишего не знашитъ, што ви раньше пріѣхалъ, — возразилъ начальникъ; — ви еще машинистъ молотой, вамъ нельзя такой дѣла порушать.
— Такъ что-жъ, что молодой; дѣло-то, пожалуй, получше другихъ знаю.
— Ну, латно, мнѣ съ вамъ некогта разкофаривать, — съ нетерпѣливымъ жестомъ отвѣчалъ начальникъ.
Ефремовъ страшно обрадовался, что на его долю выпала такая честь — везти экстренный поѣздъ. — Но одно его безпокоило: у него былъ поврежденъ подшипникъ, а въ такое короткое время онъ не могъ его исправить. Подумавъ немного, онъ рѣшился признаться начальнику и попросить слесарей, чего при другихъ обстоятельствахъ никогда бы не сдѣлалъ, такъ-какъ отвѣтственность за всякое упущеніе, даже исключительно со стороны помощника, падаетъ и на машиниста.
— Я ѣхать-то могу, Карлъ Ѳедоровичъ, — сказалъ Ефремовъ, — только нельзя-ли мнѣ, пожалуйста, дать пару слесарей; у меня тамъ ремонтъ маленькій ость.
— А ви говорійтъ, што парофозъ въ поряткѣ… Штошъ у васъ такой?
— Да надо бы подшипникъ маленько пропилить и дорожки прорѣзать.
— Што-жъ это, ви бавикъ, што-ли, расплавилъ?
— Нѣтъ, такъ только, чуть-чуть тронулся.
— О! Какъ же это ви такъ оплёшаль?
— Да что подѣлаете, Карлъ Ѳедоровичъ, за всѣмъ не услѣдишь; помощникъ-то у меня не совсѣмъ надежный.
— Ну вотъ, —вмѣшался тутъ Глѣбовъ, — а у меня и паровозъ совсѣмъ въ исправности, слѣдовательно ѣхать-то нужно мнѣ.
Но начальникъ сдѣлалъ видъ, будто не слыхалъ этого, и напустился на Воронина, который продолжалъ невозмутимо пить чай, какъ-будто и не о немъ шла рѣчь.
— Ну, карошо, — докончилъ Карлъ Ѳедоровичъ, — я вамъ даютъ два слесарь, ви пошалуйста справляйтесь поскорѣе и поѣзшайтъ.
— Такъ нельзя-ли, Карлъ Ѳедоровичъ, еще двухъ человѣкъ для чистки прибавить, — сказалъ Ефремовъ, — а то вѣдь времени-то немного осталось.
— Карошо, карошо, еще вамъ дфа шелофѣкъ даютъ. Если ви благополюшно доѣдетъ, такъ я буду хляпотать, штобъ вамъ лехкая машина даютъ.
— А вѣрно-ли будетъ, Карлъ Ѳедоровичъ? — плутовато улыбнувшись, спросилъ Ефремовъ.
— О! ви, я думайтъ, меня знайтъ, што я на фетеръ не люблю ховорійтъ.
И съ этими словами, сильно захлопнувъ за собою двери, начальникъ умчался.
— Ну, Воронинъ, — сказалъ Ефремовъ своему помощнику, — скорѣе отправляйтесь на паровозъ, покажите слесарямъ что дѣлать, да присмотрите за людьми… Чтобы къ поѣзду паровозъ былъ какъ игрушка.
Воронинъ поспѣшно ушелъ.
— Вотъ не было печали! — какъ-будто про себя замѣтилъ Ефремовъ; — то бы можно отдохнуть немножко, а теперь ѣхать надо…
Но Ефремовъ сказалъ это только такъ, для «близиру»; на самомъ же дѣлѣ, отъ предстоящей поѣздки онъ былъ на седьмомъ небѣ. Онъ повезетъ управляющаго, чего еще съ роду съ нимъ не случалось, и довезетъ его на своемъ товарномъ паровозѣ не хуже самаго первокласснаго «лихача»[14]. Какъ онъ тогда голову свою подыметъ, сколько авторитета ему прибавится! А потомъ, въ награду — пассажирскій паровозъ, вѣнецъ его стремленій!..
Ефремовъ наскоро докончилъ трапезу, забралъ свои пожитки, и отправился на паровозъ.
Когда Ефремовъ пришелъ къ своему паровозу, на немъ работа уже кипѣла: шесть человѣкъ копошились около него. Онъ приставалъ то къ одному, то къ другому, распоряжался, дѣлалъ замѣчанія, ободрялъ, суетилъ, потомъ отдалялся на нѣкоторое разстояніе и любовался этимъ огнедышущимъ гигантомъ, чудомъ механики, великимъ изобрѣтеніемъ геніальнаго Стефенсона. Но мысли Ефремова такъ далеко не взлетали: онъ не зналъ ни исторіи паровоза, ни его громаднаго значенія во всемірномъ соотношеніи народовъ, не сознавалъ геніальности этого помысла, не зналъ того, кому былъ обязанъ своимъ положеніемъ.
Да извѣстно-ли это и вамъ, читатель? Вы знаете Пушкина, знаете Лермонтова, знаете Шекспира, потому что, читая ихъ произведенія, вы видите на заглавныхъ страницахъ ихъ имена, напечатанныя большими буквами; но вы не знаете Стефенсона, потому что, безпечно садясь въ вагонъ поѣзда, вы не видите его имени, въ огненныхъ буквахъ парящимъ надъ его твореніемъ. А пора, чтобы всѣ его знали, потому что надо, чтобы человѣчество знало своихъ истинныхъ благодѣтелей.
