«Я познакомился съ нимъ однажды ночью въ почтовомъ поѣздѣ на пути изъ Валенсіи въ Мадридъ. Я ѣхалъ въ купе перваго класса; въ Альбасете вышелъ единственный господинъ, ѣхавшій со мною въ отдѣленіи. Я плохо спалъ предыдущую ночь и, очутивщись одинъ, съ наслажденіемъ потянулся, глядя на сѣрыя подушки. Всѣ онѣ были въ моемъ распоряженіи! Я могъ свободно растянуться, никому не мѣціая, и пре красно выспаться до Алказаръ де Санъ-Хуанъ…»Произведение дается в дореформенном алфавите.
– Вотъ, – сказалъ пріятель Пересъ своимъ собесѣдникамъ, сидѣвшимъ вмѣстѣ съ нимъ за столикомъ въ кафе: – я только что прочиталъ въ газетѣ извѣстіе о смерти своего друга. Я видѣлъ его только одинъ разъ, но это не помѣшало мнѣ вспоминать о немъ послѣ того очень часто. Хорошій это былъ другъ!
Я познакомился съ нимъ однажды ночью въ почтовомъ поѣздѣ на пути изъ Валенсіи въ Мадридъ. Я ѣхалъ въ купе перваго класса; въ Альбасете вышелъ единственный господинъ, ѣхавшій со мною въ отдѣленіи. Я плохо спалъ предыдущую ночь и, очутивщись одинъ, съ наслажденіемъ потянулся, глядя на сѣрыя подушки. Всѣ онѣ были въ моемъ распоряженіи! Я могъ свободно растянуться, никому не мѣціая, и пре красно выспаться до Алказаръ де Санъ-Хуанъ.
Я спустилъ зеленую занавѣску у лампы, и купе погрузидрсь въ пріятный полумракъ. Закутавшись поплотнѣе въ плащъ, я растянулся на спинѣ во весь ррстъ съ пріятнымъ сознаніемъ, что никому не мѣшаю.
Поѣздъ шелъ по сухой и пустынной равнинѣ Ла Манчи. Станціи были расположены на большихъ разстояніяхъ одна отъ другой; машинистъ ускорилъ ходъ, и мой вагонъ застоналъ и задрожалъ, точно старый дилижансъ. Я покачивался на спинѣ отъ отчаянной тряски; бахрома подушекъ непрерывно танцовала; чемоданы подскакивали на сѣткахъ; стекла дрожали въ оконныхъ рамахъ, и изъ-подъ вагона слышался отчаянный лязгъ стараго желѣза; то скрипѣли колеса и тормоза. Но по мѣрѣ того, какъ глаза мои слипались, мнѣ чудились въ этомъ шумѣ и грохотѣ новые звуки; то мнѣ казалось, что я покачиваюсь на волнахъ, то я воображалъ, что вернулся къ младенческому возрасту, и меня убаюкиваетъ грубый голосъ мамки.
Я заснулъ съ такими мыслями, не переставая слышать эти звуки, такъ какъ поѣздъ не останавливался.
Проснулся я отъ ощущенія холода, какъ-будто получилъ въ лицо струю холодной воды. Открывъ глаза, я увидѣлъ сперва только купе; наружная дверь передо мною была заперта. Но я сейчасъ же почувствовалъ снова холодное дыханіе ночи, дѣйствовавшее особенно непріятно изъ-за урагана, поднимаемаго быстрымъ ходомъ поѣзда; приподнявшись на скамейкѣ, я увидѣлъ, что другая, ближняя дверь вагона открыта настежь, и на краю сидитъ, сгорбившись и свѣсивъ ноги на ступеньки, какой-то человѣкъ съ обращеннымъ ко мнѣ, загорѣлымъ лицомъ и блестящими глазами.
Изумленіе не позволило мнѣ сразу разобраться въ положеніи. Сознаніе мое было еще затуманено сномъ. Въ первый моментъ мною овладѣлъ суевѣрный страхъ. Этотъ человѣкъ, появившійся вдругъ въ купе во время хода поѣзда, напомнилъ мнѣ немного дѣйствующихъ лицъ изъ сказокъ дѣтскаго возраста. Но въ моей памяти сейчасъ же всплыли воспоминанія о грабежахъ на желѣзныхъ дорогахъ, о кражахъ въ поѣздахъ, объ убійствахъ въ вагонахъ и обо всѣхъ подобныхъ преступленіяхъ, о которыхъ мнѣ приходилось читать, и я невольно подумалъ о томъ, что нахожусь одинъ въ купе, даже безъ звонка, которымъ можно было бы призвать на помощь людей, спавшихъ по другую сторону деревянныхъ перегородокъ. Этотъ человѣкъ былъ несомнѣнно воръ.
Инстинктъ самозащиты, а вѣрнѣе страха, разбудилъ во мнѣ звѣрское чувство. Я бросился на незнакомца и сталъ выталкивать его локтями и колѣнями; онъ потерялъ равновѣсіе и въ отчаяніи уцѣпился за край двери, а я продолжалъ толкать его, стараясь отцѣпить его судорожно сведенныя руки отъ двери и выбросить его наружу. Всѣ преимущества были на моей сторонѣ.
– Ради Христа, сеньорито! – застоналъ онъ сдавленнымъ голосомъ. – Оставьте меня, сеньорито. Я – честный человѣкъ.
Въ голосѣ его звучала такая робкая мольба и тревога, что мнѣ стало стыдно своей грубости, и я выпустилъ его.
Онъ снова усѣлся, задыхаясь и дрожа, у выхода купе, а я остался стоять подъ лампой, отдернувъ съ нея занавѣску.
Теперь я могъ разглядѣть его. Это былъ худой и тщедушный крестьянинъ – бѣдное, несчастное созданіе въ засаленной и заплатанной курткѣ и свѣтлыхъ панталонахъ. Черная шапка почти сливалась съ его смуглымъ, лоснящимся лицомъ, на которомъ особенно выдѣлялись кроткіе глаза и крѣпкіе, желтые, точно у жвачнаго животнаго, зубы, которые обнажались каждый разъ, какъ губы его складывались въ довольную, идіотскую улыбку.
Онъ глядѣлъ на меня, какъ собака, которой спасли жизнь, а загорѣлыя руки его усердно искали тѣмъ временемъ что-то въ поясѣ и карманахъ. Это заставило меня безъ малаго раскаяться въ моемъ великодушіи, и въ то время, какъ онъ рылся у себя, я запустилъ руку за поясъ и схватился за револьверъ. Почемъ знать, можетъ быть онъ собирался напасть на меня!
Онъ вытащилъ что-то изъ-за пояса, и я послѣдовалъ его примѣру, вытянувъ наполовину револьверъ изъ кобуры. Ho y него въ рукахъ оказался только засаленный и весь простриженный кусочекъ картона, который омъ протянулъ мнѣ съ видимымъ удовольствіемъ.
– У меня тоже есть билетъ, сеньорито.
Я поглядѣлъ на него и не удержался отъ смѣха.
– Но это же старый билетъ! – сказалъ я. – Онъ былъ годенъ лишь много лѣтъ тому назадъ… И съ такимъ билетомъ ты считаешь себя въ правѣ осаждать поѣздъ и пугать пассажировъ?
